Танатологические мотивы в романах русских символистов


Танатологические мотивы в романе «Москва»



страница50/64
Дата18.07.2018
Размер4.27 Mb.
ТипДиссертация
1   ...   46   47   48   49   50   51   52   53   ...   64
4.6. Танатологические мотивы в романе «Москва»
«Москва» (1926-1932) – итоговый роман А. Белого, который так и не был закончен автором. Долгое время он был недоступен для читателя, что стало одной из причин почти полного забвения романа как западными, так и отечественными литературоведами. Второй существенной причиной стало довольно распространенное среди ученых мнение, что последний роман писателя представляет собой «темный, загадочный текст, который не поддается расшифровке» [22, с. 764]. Лишь в 1989 году роман, «магнетизирующее название которого не менее сильно, чем название романа «Петербург»» [428, с. 3], был переиздан в России.

За рубежом труды А. Белого наиболее интенсивно исследовались в 60-80-е гг. XX в. В этот период издавались художественные произведения и воспоминания писателя, вышли в свет концептуальные работы ведущих западных ученых (Ж. Нива, Вл. Александров, Дж. Малмстад, Л. Силард, Й. Хольтхузен, Т. Николеску, Ф. Козлик, Дж. Яначек [259; 298; 299; 376-378; 520; 533; 535; 536; 537]). В 1984 г. в Милане проводился первый Международный симпозиум, посвященный творчеству А. Белого, и по его итогам был выпущен том “Andrej Belyj: Pro et Contra” (1987).

Западные ученые обращались к анализу языка и ритмической организации текста романа «Москва» [535]. Предметом исследования становилась его мотивная структура, в частности, О. Мюллер-Кук указала на сюжетообразующую роль мотива глаза [525]. Были установлены интертекстуальные связи романа с произведениями русской литературы [524].

В 2000-е годы интерес российских исследователей вызывает завершающий период творчества писателя, а именно биографический и историко-культурный контекст поздней публицистики и романа «Москва» (М.Л. Спивак [408; 409]). Проблемное поле кандидатских диссертаций, посвященных проблематике и архитектонике романа «Москва», включает выявление смысловых рядов философемы «Восток – Россия – Запад» (К.Р. Попова [331]) и обнаружение скульптурных, живописных, музыкальных аллюзий (Е.В. Астащенко [16]). Н.Г. Шарапенкова рассматривает мотивную структуру романа, анализирует образ демонического героя и героя-чудака, раскрывает приемы создания имени в романе и специфику авторской концепции Города [486; 487].

Особенно часто предметом исследования становился мифопоэтический уровень романа. Ученые пришли к выводу о наличии в нем сложно организованной системы античных, библейских, антропософских мотивов, интертекстуальных связей с литературными архетипическими образами и сюжетами (фаустовский и др.) (Н.А. Кожевникова, Н.Г. Колихалова [206; 208; 209]).

Первоначально роман должен был включать четыре тома, в результате полностью были завершены лишь два. Первый том состоит из двух частей – «Московский чудак» и «Москва под ударом», второй носит название «Маски». Основные перипетии романа сосредоточены вокруг открытия мирового значения, сделанного ученым Иваном Ивановичем Коробкиным. Это формула необыкновенно мощного светового луча, обладающего огромной разрушительной силой, что приводит к трагическим последствиям как для самого ученого, так и для шпиона, Эдуарда Эдуардовича Мандро, который под личиной старика Мордана проникает в дом Коробкина, подвергает профессора пыткам и в конце концов выжигает ему свечкой глаз, пытаясь таким способом добыть заветную формулу, чтобы продать ее западным разведкам. В результате оба сходят с ума, Мандро удается скрыться, а ученый попадает в лечебницу для умалишенных. Именно с главным героем романа, профессором Коробкиным, и его антагонистом Мандро связаны основные танатологические ситуации, которые станут предметом нашего анализа.

Первой танатологической ситуацией, оказавшей непосредственное влияние на судьбу Ивана Ивановича и во многом предопределившей его мировоззренческую позицию, стала смерть отца, в результате чего пятнадцатилетний гимназист был вынужден самостоятельно добывать средства для жизни. Эти обстоятельства, вместе с пережитым в детстве на Кавказе нападением лезгин, во время которого мальчик понял, что может погибнуть, привели героя к убеждению, что «невнятица жизни его побеждаема ясностью лишь доказуемых тезисов» [39, с. 3]. По мнению Коробкина, именно занятия точными науками оградят его от «невнятицы жизни», ее абсурдности, непредсказуемых перипетий, внезапных поворотов судьбы, случайностей, иррационального хаоса, поэтому двадцать пять лет своей жизни он провел, по словам повествователя, «вылобанивая сочиненье – себя обессмертить» [39, с. 9]. Таким образом, математика используется героем в качестве одного из традиционных способов избегания смерти, о котором знали еще в античности: «Нет, не весь я умру, лучшая часть меня // Избежит похорон» (Гораций «К Мельпомене»).

Парадоксальным образом само открытие профессора, призванное обессмертить имя его автора, является орудием массового уничтожения. Записанное на бумаге, оно воспринимается как «вещее молчание формул, готовое бацнуть осколками пароходных и паровозных котлов, опустить в океаны эскадры и взвить в воздух двигатели, от вида которых, конечно же, падут замертво начальники генеральных штабов всех стран» [39, с. 13-14]. Подчеркивает его невероятную разрушительную способность использованная в этом же предложении танатологическая метафора — «падут замертво». Молчание формул характеризуется как «вещее», намекая на апокалипсические пророчества. Применение открытия Коробкина ведет к «искусственному», сотворенному человеком, концу света, грозя уничтожить весь мир. Здесь ставится чрезвычайно важная проблема, особенно остро заявившая о себе в XX веке, начиная с изобретения атомного оружия, заканчивая опытами по клонированию: ответственность ученого за свое открытие.

Уже в античности философы осознавали свою ответственность за то, с какой целью будут использоваться их открытия, и пытались максимально обезопасить потенциальный ущерб от применения изобретений на практике. Классический случай такого отношения к математическому открытию изложен в трактате Платона «Республика». Эту проблему затрагивает Ф. Бэкон в «Новой атлантиде». В литературе из современников Белого к ней обращался М.А. Булгаков в повести «Собачье сердце». Непредсказуемые последствия эксперимента по пересадке собаке гипофиза человека заставили главного героя отказаться от своего изобретения. В другой повести Булгакова – «Роковые яйца» – профессора, совершившего открытие, которое из-за ошибки чуть не стало причиной гибели всего человечества, растерзала обезумевшая от ужаса толпа. В пьесе Б. Брехта Галилей мечтает о том, чтобы ученые создали «нечто вроде Гиппократовой присяги врачей — торжественную клятву применять свои знания только на благо человечества» [74, с. 411]. Причиной массовых самоубийств становится открытие героем романа К. Воннегута «Колыбель для кошки» вещества под названием «лед-девять». В романе Г. Уэллса «Человек-невидимка» погибает сам изобретатель, чье открытие стало причиной неразрешимого конфликта героя и окружающего его социума.

В первом томе романа «Москва» Коробкин изображен как представитель «чистой науки», для которого ценность имеет открытие само по себе, без учета возможных негативных последствий его применения для человечества. Моральные факторы не принимаются им во внимание вплоть до того момента, когда Мандро предложил Коробкину крупную сумму денег за сделанное им изобретение.

В беседе со своим другом профессор высказывает мысль о произошедшем глубочайшем разрыве между достижениями современных ученых и «дикарским сознанием масс», которое не способно в силу своего невежества осознать, что использование научных открытий может привести к катастрофе космического масштаба: «Нельзя массам отдавать электричества; даже диплом первой степени не гарантирует, в корне взять, против ужасных последствий…

Их все переживши, качнул головою:

– Ужасных!

<…>

– Подумайте только: возможность использования электронной энергии первым, сказать между нами, болваном…

Ткнул зонтиком в небо он:

– …не гарантирует нас… Снова ткнул им.

– …от взрыва миров, чорт дери!» [39, с. 104]

Белый в присущей ему манере обыгрывает фамилию главного героя романа. Так как первая буква его фамилии «К», то на юбилей ему преподносят подарок – в его честь называют звезду каппа (традиционное обозначение светил в астрономии буквами греческого алфавита). Каппой называют также плоскую алгебраическую кривую 4-го порядка, что намекает на научную сферу деятельности Коробкина. Звучание буквы также связывает главного героя Белого с великими каппадокийцами, среди которых наиболее известными были Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский.

Буква «каппа» соотносит имя Коробкина с одним из основных мотивов романа – мотивом разрушительного времени, с нее начинается имя древнегреческого бога Кроноса (др.-греч. Κρόνος), о котором было известно, что он пожирал своих новорожденных детей. С образом Кроноса смыкается мотив времени, поглощающего людей: «Время, сплошной людоед, – поедом ест людей» [39, с. 104]. Как было отмечено в предыдущем параграфе, мотив Кроноса-времени соотносится с образом главного героя романа «Петербург» и непосредственно связан с мотивом взрыва.

Коробкин прячет листки с формулами под подкладкой своего жилета, так как опасается, что его открытие может попасть в руки невежд. Тем не менее он не чувствует себя в безопасности, потеряв ощущение устойчивости и описывая свое состояние как «шатаешься, точно кубарик», что перекликается с мотивом «шаткости устоев» в романе Сологуба «Тяжелые сны». Достигнув в математике непререкаемого авторитета, Коробкин начинает испытывать сомнения в возможности получить абсолютное знание, а не описывать только отдельные частные случаи «в общей системе неясностей». Будучи в науке «альфой и омегой», во вселенной он стал всего-навсего «каппой», т.е. чем-то незначительным, так как каппа – это десятая буква греческого алфавита. Поставив себя над законом, став «всем», профессор в результате превращается в ничто: «в “каппе” сгорает “Коробкин”» [39, с. 45], он ощущает себя взрывающимся газовым шаром, а свое сознание – распадающимися космическими мирами. Отметим характерную для Белого взаимосвязь между телом, вернее, отдельными органами тела, и сознанием. Телесные ощущения героя сосредоточены в руке и голове. Эта метафизическая смерть приводит к радикальным изменениям в характере героя, меняя направление вектора его сознания от абстрактной науки к жизненным реалиям. Здесь же звучит мотив случая, играющего роковую роль в судьбе человека. Герой Белого, как и брюсовский Рупрехт из «Огненного ангела», размышляет о превратностях человеческой судьбы, подтверждая, что человек не властен над собственной жизнью, «коль от первого, в корне взять, встречного наша зависит судьба» [39, с. 132]. Приняв решение уничтожить труд всей своей жизни, он переживает предсмертные муки подобно Христу. Это и предательство (со стороны жены и сына), и одиночество (любимый ученик за границей), и пережитые во сне побои за истину, и смертельную скорбь, и сомнения. Необходимость сжечь бумаги с вычислениями для Коробкина равносильна смерти: «Стало ясно ему, что с открытием надо покончить; и он – уничтожит его; тут себя он почувствовал преданным смерти: возьмите, судите! Пусть сбудется.

Сон свой припомнил о том, как его заушали и били за истину; и зашептался:

– Пусть сбудется!» [39, с. 126]

Сам профессор сравнивает свою прошлую жизнь с пребыванием в отгороженной от внешних неожиданностей коробке, наполненной ватой: «сидишь ты, обложенный ватой, – в коробке: работаешь» [39, с. 355]. Внезапно status quo в жизни Коробкина был нарушен, на улице с ним произошел несчастный случай. Когда рассеянный профессор принял карету за доску и принялся на ней писать очередную математическую форму, карета тронулась и задела его оглоблей. Герой получил сильный ушиб головы и перелом руки, что привело к серьезному недомоганию: «боль в руке – обострилась; сверлило в виске; в ушах ухало» [39, с. 243]. Пережитые физические страдания существенно повлияли на взгляды Коробкина. Несчастный случай и встреча с Мандро стали доказательством того, что чувство защищенности от непредсказуемых вторжений в жизнь героя извне и его попытки «спрятаться от жизни», уйдя в науку, были иллюзорны: «до сих пор он работал и знал: защищают его переборки; пробоина – щелк: переборка; но с этой зимы – убедился: пробоина – будет: а вот переборки – не будет.

Пучина – объемлет» [39, с. 366].

До этого момента Коробкин пытался создать мир, устроенный по законам логики, исключившей все иррациональное, не поддающееся объяснению с точки зрения рационального мышления. Даже свое сознание он рассматривал как аппарат, который может сломаться [39, с. 13]. В подтверждение своей позиции он безапелляционно утверждал, что «проблема о жизни возникла, – подмах, – в биологии, но <…> она разрешается только в механике, четко взрезая, – зонтом подмахнул, – тайны жизни» [39, с. 104]. Мы полагаем, что роман Белого «Москва» входит в широкий круг произведений, написанных чаще всего в жанре антиутопии, в которых показан такой механизированный мир (Р. Брэдбери, Е. Замятин, Дж. Оруэлл и др.). В XXI веке актуальность этой темы лишь возрастает.

Герой Белого сам прекрасно понимает, что «прогресс – не всегда прогрессивен и что рациональные ясности – не рациональные ясности» [39, с. 103]. Используя математическую метафору, Коробкин приводит пример гиперболы, которая постоянно приближается к асимптоте, но никогда не может ее достичь. Подобным образом ученые в своем стремлении разгадать тайны жизни будут постоянно к ним приближаться, но между наукой и действительностью всегда будет оставаться некий зазор, который преодолеть невозможно: «наши науки… – гиперболы. <...> А действительность – ассимптота» [39, с. 103].

Сюжет прозрения Коробкина имеет явные аналогии с ослеплением-прозрением царя Эдипа. Как и герой трагедии Софокла, в какой-то момент возвысившийся над окружающими и решивший, что он не человек, а сын бога, Коробкин в научной среде достиг положения ученого с мировым именем, имеющего непререкаемый авторитет: «он, закон полагая, законом поставил себя; вне закона» [39, с. 103]. Но жизненные обстоятельства складываются таким образом, что герою Белого становится понятно: в течение всех этих двадцати пяти лет «был прежде слепцом он; не видел себя – в обстоянье, в котором он жил и работал; и кто-то ему, сделав брение, очи открыл, – на себя самого, на открытие; видел, что в данном обстании жизни оно принесет только гибель» [39, с. 211]. Эдип лишает себя органов зрения, так как они были причиной самообмана героя, и тем более стали не нужны, когда иллюзии рассеялись и он познал истину. Коробкин остался без глаза не по собственной воле, но это не меняет сути произошедшей в нем радикальной переоценки ценностей, в результате чего он пришел к выводу о необходимости уничтожить свое открытие.

Анализируя образ антагониста Коробкина, Эдуарда Мандро, ученые указывают на демонические признаки, присущие данному персонажу [39, с. 53]. В частности, «спрятанная» в его имени «дыра» – символическое обозначение бездны, пустоты, небытия [486, c. 45]. Выйдя из пустоты, будучи сам олицетворением обмана, иллюзией, подделкой, «дымкой в глазах», Мандро испытывает желание опять вернуться в небытие: «ему захотелося – сгинуть, исчезнуть, не быть <…> сидел, весь охваченный красной геенной огня; вот – сгорит: на сафьяне останется кучечка пепла» [39, с. 110].

Многочисленные преступления, совершенные Мандро, в том числе ряд жестоких убийств, характеризуют его как закоренелого преступника, вызывая в памяти зловещий образ маркиза де Сада, тем более что так характеризует героя сам автор, называя его ««Калиостро современности» и «маркизом де Садом ХХ века» [40, с. 7]. Окончательное падение Мандро произошло в момент совершения им насилия над собственной дочерью, Лизашей. Ее игра в «русалочки», которые, как мы уже упоминали ранее, являются существами потустороннего мира – утонувшими девушками, после трагической ночи становится реальностью. Лизаша переживает метафизическую смерть и ее единственным желанием становится месть отцу. Явившийся к ней во сне мальчик, ставший жертвой Мандро, подсказывает способ убийства: «увидела во сне черномазого мальчика; он улыбнулся ей хмуро и криво; его синеватые пальчики, точно без крови, ей подали ножик; кровь капала с кончика:

– Этим ножом он меня!..

– Кто?

Но мальчик сказал:



– Этим самым ножом ты его!» [39, с. 44]

Используемые здесь и далее в тексте уменьшительно-ласкательные суффиксы превращают эту сцену в гротескную репетицию убийства. Интересен здесь тонко подмеченный Белым эффект притяжения жертвы к ее палачу. Лизаша убийство откладывает, так как «”убить” – можно после, потом, в миг последний, когда невтерпеж станет ей от ”дыры носовой”, к ней склоненной; пока же – в дыру заглядеться; и все – досмотреть; и – досодрогаться» [39, с. 49]. Зло оказывается притягательным не только для демонического героя, но и для его жертвы, любопытство становится сильнее чувства ужаса, страха или отвращения.

Выполняя приказ чудовищного доктора Доннера, Мандро пытается пытками заставить профессора выдать бумаги с открытием. В ярости Мандро свечкой выжигает Коробкину глаз, после чего и палач, и жертва теряют рассудок. Мандро удается скрыться с места преступления, а профессор оказывается в доме для умалишенных, после чего он «переживает новое рождение, осмысляет собственную сопричастность мировому злу» [486, с. 41]. В свое время Ф. Ницше утверждал, что человеку еще только предстоит стать человеком. Возможно, именно эту пропасть между человеком, какой он есть, и человеком, каким он должен стать, удалось преодолеть герою романа «Москва». Пройдя через испытания и пережив символическую смерть – безумие и изолированность от мира – Коробкин переживает новое рождение: «говоря откровенно, – профессор Коробкин жил в двух измереньях доселе – не в трех: и не «Я» его, жившее в «эн» измереньях, а Томочка-песик, в нем живший; но Томочка-песик – покойник: он – рухнул; и в яме лежит: «Я» ж кометою ринулось в темя из «эн» измерений, им кокнуть, как кокал Никита Васильевич яйца – за завтраком; так вот из «эн» теневых измерений и двух подстановочных (как на подносике, – расположились на плоскости мы) начинало вывариваться из большой знаменитости и из добрейшего пса – человек» [39, с. 185].



Введение актуальность темы.
Методологической основой
Научная новизна
Теоретическая значимость работы
Апробация результатов исследования
Структура и объем диссертации.
Модус отношения
Выводы к разделу 1.
Раздел 2. семантика и поэтика танатологических мотивов
Выводы к разделу 2.
Раздел 3. семантика и поэтика танатологических мотивов в романах в. брюсова
Выводы к разделу 3.
Раздел 4. семантика и поэтика танатологических мотивов
Выводы к разделу 5
Список использованных источников


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   46   47   48   49   50   51   52   53   ...   64


База данных защищена авторским правом ©muzzka.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница