Танатологические мотивы в романах русских символистов


РАЗДЕЛ 2. СЕМАНТИКА И ПОЭТИКА ТАНАТОЛОГИЧЕСКИХ МОТИВОВ



страница17/64
Дата18.07.2018
Размер4.27 Mb.
ТипДиссертация
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   64
РАЗДЕЛ 2. СЕМАНТИКА И ПОЭТИКА ТАНАТОЛОГИЧЕСКИХ МОТИВОВ

В РОМАНАХ Ф. СОЛОГУБА
2.1. Мотив убийства в романах «Тяжелые сны» и «Мелкий бес»
Первый роман Сологуба «Тяжелые сны» был опубликован в 1895 году в журнале «Северный вестник». В дальнейшем он подвергался существенной правке. При жизни автора роман переиздавался несколько раз. Окончательной принято считать третью редакцию «Тяжелых снов» (1909).

В оценке первого крупного произведения Сологуба критики были единодушны: «декадентский бред, перемешанный с грубым, преувеличенным и пессимистическим натурализмом» [цит. по: 26, с. 351]. Подобного мнения о романе придерживались представители «Русского вестника», «Нового слова» и других изданий. Лишь с 1905 года отношение к роману меняется: «высокая оценка раннего романа Сологуба, данная Розановым, была едва ли не единственной в дореволюционной критике» [цит. по: 26, с. 353].

Прежде всего, привлекает внимание исследователей присущий «Тяжелым снам» психологизм и продолжение традиций русской классической литературы, в частности, творчества Достоевского. И только после появления «Мелкого беса» и трилогии «Навьи чары» началось активное изучение их взаимосвязей с первым романом Сологуба в работах А. Горнфельда, А. Долинина, В. Ходасевича и др. [117; 153; 473]. В советское время «декадентский» роман не становился предметом исследования из идеологических соображений. В поле зрения российских ученых роман попал лишь в 80-е годы прошлого века, а в 1990 году, после большого перерыва, роман наконец-то был переиздан и стал доступен широкому кругу читателей. Среди наиболее значительных авторов, обращавшихся к анализу поэтики и проблематики «Тяжелых снов» в последние годы, назовем А. Долгенко, С. Ильева, Р. Клейман, М. Павлову [151; 183; 201; 310–315].

Роман «Мелкий бес» создавался, по утверждению самого автора, в период с 1892 по 1902 годы. Первая его публикация в журнале «Вопросы жизни» (1905) не была завершена в связи с закрытием журнала и, возможно, по этой причине не привлекла внимания читающей публики. И лишь в 1907 году, когда роман вышел отдельным изданием, он был оценен по достоинству. Успех «Мелкого беса» выразился, в частности, в последовавших вскоре переизданиях романа, которых только при жизни писателя было одиннадцать. История написания романа «Мелкий бес» подробно изложена в статьях М.М. Павловой [310; 315].

О существовании между романами «Тяжелые сны» и «Мелкий бес» большого количества точек соприкосновения упоминали такие исследователи, как С. Дворяшина, М. Дубова, В. Ерофеев, В. Мескин и др. [140; 158; 164; 276]. Несомненно типологическое сходство центральных танатологических ситуаций в них: оба главных героя – Логин в «Тяжелых снах» и Передонов в «Мелком бесе» – становятся убийцами, а сцена убийства является кульминационным пунктом в развитии сюжета.

Рассмотрим, как функционируют танатологические мотивы в романах, сопоставим персонажей-актантов, определим черты сходства и отличия между танатологическими сирконстантами, хронотопом и нарративом, раскроем взаимосвязи танатологических мотивов с другими мотивами.

Первый вопрос, который возникает в процессе анализа романов: в каких отношениях пребывают убийца и жертва? Начнем с убийц и их окружения. И Логин, и Передонов живут в маленьком провинциальном городке, преподают в гимназии, поэтому основной круг их общения – это коллеги-учителя, гимназисты, их родители, а также гимназическое начальство. Автор постоянно указывает на присущие персонажам признаки омертвения. Предпосылкой трагической развязки «Тяжелых снов» служит оксюморонный мотив «мертвой жизни». Так воспринимает жизнь главный герой романа. Его представления о мире раскрываются в начальных главах романа.

Повествование ведется недиегетическим всесведущим нарратором, позиция которого часто совпадает со взглядами главного героя романа. Жизнь скучна для героя, его планы оказались миражами. Прошлое видится Логину бессобытийным и бессмысленным, а в его описании присутствует танатологический мотив: «дни умирали» [404, с. 22]. Смертью буквально пропитана вся атмосфера романа «Тяжелые сны». Окружение героя, прежде всего сослуживцы в гимназии, – мертвые, бездушные люди, занятые «отвратительными и презренными делами» [404, с. 28]. Более того, некоторые из них открыто заявляют о своей готовности совершить преступление, если бы оно осталось безнаказанным. Так, в беседе с Мотовиловым жена воинского начальника «уверяла, что если б ей представило случай для обогащения отравить кого-нибудь и если бы это можно было сделать ни для кого неведомо, то она отравила бы» [404, с. 111]. Или другой пример. Около тюрьмы, куда заключили Молина, собралась огромная толпа, состоящая из представителей различных сословий. Признаки смерти наличествуют в описании любопытствующих рабочих, среди которых находится «мясник, одежда пахла кровью убитых быков» [404, с. 74].

Смерть от рук преступника становится обыденностью, на этом фоне преступление Молина (изнасилование девочки), по мнению одного из второстепенных персонажей романа – портного Окоемова, не может быть сенсацией. В его тираде, обращенной к Логину, звучит удивление тем ажиотажем, который поднялся в городе в связи с этим делом, так как в любой газете постоянно сообщается о более серьезных случаях со смертельным исходом: «взять хоть бы «Сын Отечества», – да там в каждом номере самых разнообразных преступлений хоть отбавляй: читай не хочу, так что под конец и внимания не обращаешь, ну убил, зарезал, отравил» [404, с. 75]. Причем Окоемов рассматривает преступления, прежде всего, с точки зрения их зрелищности, способности развлечь толпу. Сравнивая провинциальные «увеселения» такого рода и столичные, он сообщает Логину о новомодном способе убийства – в состоянии аффекта или «пистолетной запальчивости», говоря словами самого персонажа [404, с. 76].

В этом же диалоге возникает мотив рыбной ловли. Логин упрекает Окоемова в том, что он хоть и выступает против уничтожения людей, но не считает чем-то предосудительным убийство других живых существ: «А вот рыбку умерщвляете, видел я вас сегодня поутру» [404, с. 76]. Здесь в сокращенном виде повторяется сцена между Анной и ее братом Анатолием из второй главы, который пытается выудить рыбу из холодной реки и замечает, что это «дурное дело… жестокое», но в свое оправдание говорит: «Им там в воде тоже несладко: жрут друг друга. Кто сильнее…» [404, с. 31]. Здесь в речи персонажа содержится намек на сказку М.Е. Салтыкова-Щедрина «Премудрый пескарь». Кроме того, герой Сологуба проявляет осведомленность в идеях, изложенных в опубликованном в 1859 году и вызвавшем бурные споры труде Ч. Дарвина «Теория происхождения видов». Употребленный Анатолием союз «тоже» указывает на параллель, проведенную мальчиком между жизнью людей и рыб. Согласно теории эволюции, и у тех, и у других выживает сильнейший, а слабый должен погибнуть. Ближе к концу романа этот мотив борьбы за существование переносится на людей. Логин, вспоминая о клевете, распространившейся о нем по городу, приходит к неутешительному выводу: «мы – хищники, мы обожаем борьбу, нам приятно кого-нибудь мучить» [404, с. 177].

Продолжением мотива борьбы за существование, осложненного мотивом безоговорочного подчинения чужой воле, является появившийся в Тяжелых снах» весьма редкий у символистов танатологический мотив – мотив каннибализма. Торжествующий хозяин с радостью подтверждает предположение Логина о том, что «так они по вашей команде съедят друг друга», что не только съедят, но «и косточек не оставят» [404, с. 63]. Подобная ситуация в семье является моделью отношений между человеком и государственным аппаратом. Требование полного и беспрекословного подчинения власти императора провозглашалось в «Основных государственных законах Российской империи» вплоть до 1906 года включительно: «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная Власть. Повиноваться власти Его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает» [307]. В XX веке оно стало предметом сатирического изображения отношений между государством и отдельной личностью в антиутопии, а затем в литературе, посвященной критике тоталитаризма.

Мотив борьбы за существование является одним из тех мотивов, с помощью которых устанавливается родство между образами Логина и Передонова. Главный герой «Мелкого беса», размышляя о своих жизненных перспективах, думает: «Скверно жить среди завистливых и враждебных людей. Но что же делать, не могут же все быть инспекторами! Борьба за существование!» [393, с. 56]. Если у Логина осознание в себе хищнических намерений сопровождается угрызениями совести и попытками подавлять «порочные» желания, то Передонову приятно видеть себя в роли хищника, пожирающего более слабых «особей». Он готов к борьбе за инспекторское место, тем более что его соперники – завистливые и враждебные люди – изначально, по мнению Передонова, недостойны этой должности. В шуточной форме мотив рыбной ловли звучит также в диалоге между Людмилой Рутиловой и Сашей Пыльниковым, которого героиня любит наряжать в хитон афинского рыбака. Другая героиня «Мелкого беса» носит фамилию Вершина, которая восходит, как замечает М. Павлова в комментариях к роману, «к слову “верша” — рыболовная снасть» [315, с. 719].

Что же представляет собой жертва в романе «Тяжелые сны»? Каковы отношения между убийцей и жертвой?

Жертвой Логина становится почетный попечитель городского училища Алексей Степаныч Мотовилов. Его фамилия упоминается уже в третьей главе в связи с незначительным, на первый взгляд, происшествием. Молоденькая сельская учительница Валя поцарапала руку о мотовиловский забор, когда с братьями и сестрами воровала сирень. В следующей главе нарратор сообщает читателю об отношении главного героя к своему антагонисту: «самого имени Мотовилова не мог слышать Логин без раздражения» [404, с. 42]. Каковы же причины этого нарастающего раздражения? Этому способствует неодобрительное отношение Мотовилова к идее Логина о создании в городе общества взаимопомощи. Рассуждая об этом проекте, противник главного героя находит в нем только недостатки, в результате чего у Логина «неприязненное чувство к Мотовилову разгоралось, и внушительно-важная фигура старого лицемера становилась несносною» [404, с. 87]. Тема неприязни развивается в следующей главе, когда главный герой вспоминает о Мотовилове, отвечая на письмо приятеля. В фигуре Мотовилова для Логина сосредоточилось все зло мира. Даже на фоне почти всеобщей «пошлости и тупости», которыми отличалось большинство гостей на званом вечере у Кульчицкой, на главного героя «самое неприятное впечатление произвела семья Мотовилова» [404, с. 95].

Другие персонажи также аттестуют Мотовилова негативно. Так, Андозерский рассказывает Логину о темном прошлом Мотовилова, нажившего свое состояние нечистым путем. Скоропостижная смерть его богатой жены наводит на мысль, что он мог этому поспособствовать. Комический актер Гуторович в пародии на Мотовилова изображает, как тот «говорит о добродетели и проговаривается об украденных барках» [404, с. 106]. Даже приверженцы Мотовилова – Молин и отец Андрей – называют его шельмой, хотя из их уст это должно было бы прозвучать как комплимент [404, с. 114].

Мотовилов некрасиво себя ведет в истории с Молиным, оправдывая преступника и уверяя весь город, что это лишь происки завистников, желающих навредить ему как будущему обладателю инспекторского места. Поэтому Мотовилов угрожает Шестову неприятностями на службе в случае, если его тетка – хозяйка квартиры, которую снимал Молин и где он изнасиловал девочку-прислугу, – не изменит свои свидетельские показания с обвинительных на оправдательные. Судебный следователь Уханов убежден в виновности Молина, но признается Ермолиным, что ему трудно вести следствие, так как «кто-то старается замазать дело. Свидетели несут околесицу, точно их запугивают или подкупают», поэтому следователь подозревает, что за всем этим стоит Мотовилов [404, с. 137].

Итак, в процессе повествования выясняется, что в образе Мотовилова отсутствует малейший намек на какие-либо положительные качества, которые могли бы вызвать сочувствие у читателя. Он лицемер, вор, распутник, жестокий человек, подделавший завещание, чтобы получить наследство, и его даже подозревают в убийстве жены. В образе Мотовилова, как и в случае с Передоновым, Сологуб воплощает концепцию «искаженной природы человека как существа злого» [151, с. 133], полемизируя при этом с руссоистами, убежденными, что человек добр по своей природе.

С таким же размахом, с каким он затеял оправдательную кампанию в защиту насильника Молина, Мотовилов выступает против Логина, пытаясь уничтожить его с помощью клеветы и распуская лживые слухи. В пятнадцатой главе читатель становится свидетелем беседы Мотовилова с инспектором Вкусовым и видит, как запускается машина сплетен. Мотовилов предлагает сорвать личину с Логина, уверяя своего собеседника в том, что истинные намерения героя якобы прикрываются благопристойными поступками, на самом же деле общество Логина представляет собой «только предлог для пропаганды против правительства» [404, с. 107], а хорошее отношение к гимназистам есть не что иное, как способ, изобретенный для их развращения. Возможно, сплетня не обладала бы столь разрушительной силой, если бы Мотовилов на этом остановился. Но в процессе разговора он придумывает такую ложь, которая задевает отцовские чувства Вкусова. Нарратор, как бы присутствующий при этом диалоге в качестве невидимого, но наблюдательного свидетеля, фиксирует то, что не замечает инспектор: «хитрое и пронырливое выражение пробежало по лицу Мотовилова, словно он внезапно придумал что-то очень удачное» [404, с. 107]. Сплетнику только осталось намекнуть на педофилические наклонности Логина («ваш гимназист – мальчик красивый» [404, с. 107]), и настроение Вкусова моментально меняется. Из меланхоличного и равнодушного он становится беспокойным, печальным и задумчивым, так как слова Мотовилова непосредственно коснулись его семьи, в результате клевета быстро распространяется по всему городу. Еще больше поводов для сплетен дает решение Логина взять на воспитание сбежавшего из богадельни мальчика Леньку, которого он нашел в лесу и спас от смерти: «те, до кого уже дошла сплетня, зародившаяся в разговоре Мотовилова со Вкусовым, многозначительно переглядывались» [404, с. 142]. Чем более нелепыми становятся сплетни, тем с большей охотой им верит общество. Так, Андозерский на ходу придумывает историю о кровосмесительных связях в семействе Логина, а слушатели с удовольствием подхватывают ее, совершенно не сомневаясь в правдивости этой выдумки.

Решение убить Мотовилова зарождается у Логина после того, как он слышит, с каким наслаждением тот рассказывает о публичном наказании гимназиста, которого мать избила прямо на улице на глазах у его товарищей. В этот момент главный герой испытывает навязчивое желание «встать и дернуть Мотовилова за седые кудри» [404, с. 167], однако, в отличие от Николая Ставрогина из романа Достоевского «Бесы», который прилюдно протянул почтенного старейшину клуба Петра Павловича Гаганова за нос, Логину удается сдержаться. Парадоксально, но его успокаивает именно мысль об убийстве своего антагониста. Сначала она выражается как довольно абстрактное пожелание в сослагательном наклонении, причем герой не приписывает себе этого намерения, используя неопределенную форму глагола: «Убить тебя – доброе дело было бы!» [404, с. 166]. Реальные очертания эта мысль принимает после того, как Логин узнает от Коноплева о сплетнях о себе и Леньке. А окончательную точку в приговоре Мотовилову ставит возлюбленная Логина Анна: «Мотовилов! Вот человек, который не имеет права жить!» [404, с. 183]. Эта фраза постоянно вспоминается Логину и становится лейтмотивом его дальнейших размышлений.

В двадцать третьей главе в действие вводится еще один танатологический актант – Спирька, жена которого изменяет ему с Мотовиловым. Появление Спиридона на маевке сопровождается скандалом. Он угрожает Мотовилову расправой: «ты меня попомни, барин: я тебе удружу, я тебе подпущу красного петуха» [404, с. 159]. Затем Спирька устраивает пьяный дебош, проникнув на торжественный обед в училище. По мнению приятеля Логина Андозерского, Спирька – это «комичный Отелло». Как забавный анекдот он рассказывает Логину о том, что из-за жалобы Мотовилова Спирьку приговорили к сечению розгами. Однако Логин полагает, что Спирьку скорее следует считать не Отелло, а Гамлетом, так как «он жаждет мести и ненавидит месть, и вот увидишь – отомстит как-нибудь по-своему» [404, с. 189]. Таким образом подготавливается заключительный акт трагедии – самоубийство несчастного обманутого мужа в мотовиловском саду.

Сопоставим главы двух романов (тридцать пятую главу в «Тяжелых снах» и тридцать третью главу в «Мелком бесе»), в которых изображено непосредственно событие убийства – Логиным Мотовилова и Передоновым Володина. Начнем с «Тяжелых снов».

Композиционно тридцать пятая глава романа «Тяжелые сны» делится на несколько частей. Начинается она с описания времяпрепровождения главного героя в течение последних дней перед убийством. Дни Логина наполнены мучительной рефлексией по поводу последних событий его жизни. Не случайно другие персонажи романа сравнивают его с Гамлетом (заметим, что образ Гамлета, с которым сравниваются Логин и Спирька, связывает двух сологубовских персонажей и позволяет рассматривать Спирьку как одного из логиновских двойников). Как и у литературного предшественника, раздумья героя заканчиваются кровавой местью, но не убийце отца, а ненавистному прошлому, персонифицированному в фигуре Мотовилова. В первых абзацах главы сконцентрированы основные мотивы, объясняющие дальнейшие поступки Логина.

Первый мотив связан с воспоминаниями о детстве главного героя, когда ему было двенадцать лет. Во время одной из встреч с Анной он рассказывает ей о кошмаром сне, который привиделся ему после или перед болезнью: «приснилось мне, что случилось что-то невозможное, а виной этому я, и это невозможное я должен исполнить, но нельзя исполнить, сил нет» [404, с. 138]. Что же такое «невозможное» для героя? В процессе своих рассуждений он приходит к выводу, что это невозможность жизни. В своем рассказе он буквально представляет то, что случилось, как мировую катастрофу, а себя он видит в роли мифического Атланта, который удерживает небесный свод, прилагая неимоверные усилия для того, чтобы не дать ему упасть на землю. Однако в кошмарном сне Логина-ребенка он с нею не справился: «как будто все небо с его звездами обрушилось на мою грудь, и я должен его поставить на место, потому что я сам уронил его» [404, с. 138]. Под знаком этого кошмара проходит вся дальнейшая жизнь героя. И вот этот двенадцатилетний мальчик из прошлого все чаще припоминается Логину. Нарратор сообщает об этом еще раньше, за несколько глав до разговора героя с Анной. В тринадцатой главе это почти нейтральное воспоминание, один из череды многих других образов прошлого, однако отмечается, что его очертания «становились яркими, назойливо-выпуклыми» [404, с. 90]. Именно об этом эпизоде из детства не просто упоминается, а говорится довольно подробно. Здесь фиксируется и состояние Логина, для которого пока еще странным является и ощущение в себе двойственности (взрослый и ребенок одновременно), и двойственное восприятие героем мальчика из детства – как себя и Другого, в образе которого пересекаются два временных пласта (прошлое и настоящее), и описание внешности Логина-ребенка, каким он видит себя как бы со стороны: «приливы и отливы румянца на щеках, строгие, слегка волнистые линии лица, всю тонкую и хрупкую фигуру, всегда немного понурую» [404, с. 90]. Таким образом, воспоминание о себе как о двенадцатилетнем мальчике непосредственно связывается с мотивом прошлого героя.

Со временем призрак мальчика возвращается вновь и вновь, приобретая все более отчетливые очертания. В двадцать шестой главе в его облике вполне определенно проступают черты потустороннего существа, отличающиеся явными отрицательными коннотациями и имеющие сходство с призраком другого персонажа романа – Зинаиды Романовны и теми кошмарными видениями, которые преследовали её дочь Клавдию. Так, в бреду девушке мерещатся толпы вращающихся гномов (концентрическое центростремительное вращение напоминает о воронке дантового ада), они безобразны, гримасничают, пляшут. Логин тоже увидел нечто подобное – «темные фигурки, которые быстро вертелись, образовывали целый калейдоскоп лиц, смеющихся и уродливых» [404, с. 178]. Сравним видения Клавдии и Логина: безобразны – уродливы; гримасничают и пляшут – смеются; вращаются – вертятся, круговорот; черные гномы – темные фигурки. Можно сказать, что сцены синонимичны. Они также зеркально отражают друг друга, так как в кошмаре Клавдии сначала появляется прозрачная фигура матери, которая затем дробится и рассыпается толпой гномов (бесов), а у Логина из калейдоскопа фигурок «выделилось румяное, белое лицо, плотная, широкая фигура, и она делалась все ярче, все живее. Наконец перед сомкнутыми глазами отчетливо нарисовался улыбающийся мальчик, крепкий, высокий, гораздо более объемистый, чем Ленька; он был обведен синими чертами» [404, с. 178]. Примечательно, что призрак мальчика противопоставлен Леньке как мертвое – живому, а синие черты вокруг мальчика коррелируют с синими губами «парня с оловянными глазами», который преследует Логина во время холерного бунта, и синим оттенком лица Зинаиды Романовны. Синий цвет, объединяющий названных персонажей является признаком того, что все они – ожившие мертвецы, принадлежащие инфернальному миру. Как один из многочисленных примеров: «синий цвет тела мертвого в саге сравнивается с цветом великанши Хель — хозяйки мира мертвых» [52]. «Некротические изменения в сфере телесности, о которых идет речь в “сагах об исландцах”, отсылают аудиторию не к биологической, но к мифологической реальности, обнаруживая в “оживающем мертвеце” представителя иного, потустороннего мира» [52]. Еще один признак, согласно народным верованиям, намекающий на демоническое начало – рыжеватые волосы мальчика.

Логин видит мальчика, стóит ему закрыть глаза, и даже открыв их, он продолжает созерцать призрак, кроме того, мальчик предстает перед героем «еще более отчетливый, только бледный, потом быстро начал тускнеть и расплываться и через полминуты исчез» [404, с. 178]. День Логина начинается и завершается грезами наяву, в которых мальчик становится главной фигурой. Призрак буквально преследует главного героя, дразнит его, назойливо улыбается и даже пытается что-то сказать, становясь все более агрессивным, что вообще характерно для сологубовского изображения контактов представителей потустороннего мира с миром живых. Постепенно пригрезившийся Логину мальчик из бесплотного призрака превращается в существо из плоти и крови, как будто грезы главного героя питают его и делают все более похожим на обычного ребенка: «румяный, рыжеволосый мальчуган, который привиделся в то несчастное утро, сделался так телесен, что начал отбрасывать тень, когда стоял в лучах солнца» [404, с. 225]. Двойственная натура Логина то побуждает его стремиться увидеть призрак снова и снова, то избавиться от «нечистого обаяния» мальчика. Образ мальчика противопоставлен образу Анны как темное – светлому, нечистое – чистому, хаос – порядку. В свою очередь мальчик и Мотовилов воплощают разные грани самого Логина, той темной стороны его прошлого (пережитого двенадцатилетним ребенком кошмара, который, вероятно, стал точкой отсчета, поворотным моментом в жизни героя), от которого он страстно желает избавиться.

В первом эпизоде тридцать пятой главы мотив детского кошмара, персонифицированный в призраке мальчика, сменяется мотивом мести Мотовилову. Нарратор подробно останавливается на внутреннем состоянии Логина, описывает борьбу, происходящую в его душе между слабыми попытками простить своего врага и буквально захлестывающими волнами злобы, требующей немедленного действия. В воображении героя всплывают различные доводы против Мотовилова. Постепенно образ Мотовилова сужается и предстает уже не полноценным человеком, а некоей оболочкой, внутри которой нет ничего положительного. Герой определяет его как «ходячее оскорбление» и «воплощенный грех», как того, кто не должен дышать одним воздухом с его возлюбленной, отравляя его «гнилыми речами» [404, с. 225]. Одно только предположение, что Мотовилов может чем-то обидеть или оскорбить Анну, заставляет его испытывать боль. Думается, что триггером рокового поступка Логина и одновременно приговором Мотовилову становятся слова Анны, еще раз повторенные в предпоследней главе: «Вот человек, который не имеет права жить!» [404, с. 183]. Не последнее место среди причин убийства занимает также клевета о педофилических наклонностях Логина, усугубляемая тем, что герой действительно обнаруживает у себя подобные желания, хоть и оказывается способным их подавить (например, в отношении к Леньке). Сравнивая себя с Мотовиловым, он понимает, что в них есть много общего: «Но и я не такой ли, как Мотовилов?» – спрашивал он себя и строго судил свое отягощенное пороком прошлое» [404, с. 225]. Осуждение своего «порочного» прошлого подводит героя к окончательному решению: «Надо отделаться от ненавистного прошлого, убить его! Остаться жить с одною чистою половиною души. Эта жизнь невозможна. Исход, какой бы то ни было. Хотя бы мучительный, как пытка или казнь» [404, с. 226]. По мнению Л. Клейман, «характер Логина так же раздвоен, как и характеры Достоевского: Иван Карамазов и Раскольников колеблются между добром и злом, как и Логин» [201, с. 22]. Не вдаваясь в тонкости медицинской терминологии, рискнем предположить, что героем завладела идея фикс (idee fix) – любыми путями избавиться от своего прошлого и тем самым очистить свою душу, отделавшись «от печальной необходимости быть двойным» [404, с. 226].

К одному из симптомов шизофрении ученые относят овладевающее сознанием неодолимое стремление осуществить некоторые «сверхценные идеи», настолько захватывающее и подчиняющее себе человека, что он способен ради их воплощения рисковать как своей жизнью, так и жизнью других людей [198]. Примечательно, что данное психическое расстройство было выделено немецким психиатром Карлом Вернеке в 1892 году, т.е. как раз в то время, когда писался роман. Некоторые характерные симптомы шизофрении наблюдаются в мышлении и поведении Логина – сверхценная идея, слуховые и визуальные галлюцинации, фантастический бред, а также расщепление (в данном случае раздвоение) личности. «Нарушение единства» психики, по мнению одного из первых исследователей шизофрении Э. Блейлера, является главной особенностью данного заболевания [61]. Указанные симптомы шизофрении описаны, например, в монографии А. Кемпинского [198]. Впрочем, их перечень, который все время дополняется, можно встретить в любом учебнике по психиатрии.

Загадочная фраза, которую повторял Логин во время болезни, будучи двенадцатилетним мальчиком, – «и я безумно шептал впросонках: “Тысячу гнезд разорил, – сыграть не могу”» [404, с. 138] – может рассматриваться как пример шизофренического парадокса. Главный герой сам определяет свое состояние как «безумное», а данную фразу, которую, кстати, он хорошо помнит через много лет после случившегося, он связывает с кошмарным сном о мировой катастрофе. В «Психологическом лечебнике» современного психиатра П.В. Волкова приводится аналогичный случай: «Шизофренические парадоксы уходят корнями в абсурд, одновременно пустой и наполненный некоей “инопланетной” мыслью. Когда больной сообщает, что он “угол на угол умножит, в отражение уйдет”, то остается до конца непонятным: является ли эта фраза абсолютно бессмысленной или в ней есть особый смысл» [104, с. 340].

Колебания Логина между «заветами прощения» и дикой злобой, «внушениями рассудка» и страстным желанием отомстить, которое нарратором сравнивается с жаждой, томящей в пустынях [404, с. 225], вызывают ассоциации с фрейдовской метафорой. Знаменитый автор «Толкования сновидений» (1900, нем. Die Traumdeutung) сравнивал сознание и бессознательное человека с, соответственно, всадником и необузданной лошадью, которой тот пытается управлять. Можно сказать, что Сологуб в своем романе предвосхитил некоторые открытия австрийского психолога. В снах и фантасмагорических видениях Логина с необычайной силой выражены мощные импульсы бессознательного, которым подчиняется главный герой «Тяжелых снов».

Во втором эпизоде тридцать пятой главы сообщается о встречах Логина с Анной. Здесь упоминаются еще два танатологических мотива. Первый связан с актуальными для героев городскими событиями. Это эпидемия холеры, борьба с которой только еще более возбуждает в жителях города разрушительные тенденции, приводит к пьянству и дракам, вызывает гнев и недовольство невежественных людей, больше доверяющих нелепым слухам, в том числе и клевете на Логина, чем мнению докторов и здравому смыслу.

Второй танатологический мотив относится непосредственно к главному герою и уподобляет его внутреннее раздвоение борьбе Каина с Авелем. Мотив Каина появляется в самом начале романа, во время описания загородной прогулки Логина, контрастируя с безмятежностью ландышей – цветов, ассоциирующихся с Анной Ермолиной. Безоблачное настроение героя испорчено «каиновою улыбкою злого человека» [404, с. 29]. Затем причиной «древней каинской злобы», испытываемой героем во время одного из кошмарных видений себя в виде трупа, лежащего на постели, становится образ Мотовилова [404, с. 114]. В третий раз с помощью этого мотива описывается состояние героя накануне убийства и благотворное влияние на него Анны: «другим человеком подходил к ней, – пробуждался доверчивый, кроткий Авель, а угрюмый Каин прятался в тайниках души» [404, с. 227]. Тем не менее чуткая Анна ощущает «холодное дыхание Каина» [404, с. 227], которое заставляет ее тосковать, погружаться в мучительные раздумья и искать средства, чтобы помочь Логину.

Третий эпизод представляет собой диалог между Анной и старшим Ермолиным. Героиня признается отцу в своем тяжелом, но бесповоротном решении соединить свою судьбу с Логиным, хотя прекрасно осознает, что ее жизнь будет подобна купанию в полночь. И опять звучит танатологический мотив – отец предупреждает Анну: «Не утонуть бы вам обоим» [404, с. 228]. Героиня сама понимает опасность, исходящую от Логина. В ее ответе звучит танатологический мотив «шаткости устоев», который будет рассмотрен нами в параграфе «Вампирические мотивы в романе “Тяжелые сны”»: «У него нет устоев, он может погибнуть без пользы и без славы» [404, с. 228]. Но Анна готова принести себя в жертву. Поступок героини отвечает этимологии ее имени, которое переводится с древнееврейского как «благодать» или «милостивая». Беседуя с отцом, она не может удержаться от слез, как бы заранее оплакивая будущее и предвидя трудную борьбу, которую ей придется перенести для спасения героя, но настаивает на своем решении.

Описание позднего майского вечера, когда совершилось убийство Мотовилова и самоубийство Спиридона, по объему занимает две третьих части всей главы. Парадоксальность происходящего заключается, по нашему мнению, в том, что, несмотря на нагнетание мотива убийства прошлого в лице Мотовилова и одержимость им Логина, само убийство он не планирует, оно происходит спонтанно, как будто не зависимо от воли героя, который более руководствуется в своих поступках некими внешними раздражителями, чем собственным волеизъявлением. Что же подталкивает его к преступлению? Начнем с описания обстановки и времени действия. Поздним вечером Логин пьянствует у себя дома со своим приятелем Юшкой Баглаевым. Примечателен вид комнаты, в которой они находятся. Нарратор обращает внимание на фантастичность того, что «маячит» перед глазами Логина. Что может быть странного в привычной домашней обстановке, на которую обычно даже не обращаешь внимания? Но Логин видит совсем другое: «небольшая комната казалась облитою красным заревом» [404, с. 228]. Дважды повторяется слово «мучительно» в описании состояния героя. В пьяном угаре Юшка произносит слово «убийство» и связывает его с Логиным («ты для фокуса рад человека убить» [404, с. 228]), а затем говорит, что Мотовилов негодяй, не подозревая, насколько он близок к истине и как должен воспринять его слова собеседник. Заснувший Юшка обеспечивает Логину превосходное алиби, так как по возвращении героя тот совершенно ничего не помнит, но даже сам убежден, что спал на самом деле Логин, а не он.

Внешний вид главного героя не соответствует его внутренним ощущениям. С виду угрюмый и молчаливый, он испытывает сначала болезненные ощущения того, как «мучительно бьется кровь в висках, как мучительно кружится голова», которые затем сменяются чувством полета в бездну [404, с. 228], т.е. нарушается его координация в пространстве, которое расширяется до бесконечности. Меняется также его способность зрительного восприятия. Покидая дом, Логин смотрит на Леньку, выглянувшего из своей комнаты, но не замечает его.

После того, как Логин выходит из дома, с его сознанием продолжают происходить странные вещи. На пороге его сознания возникают два гостя, которых герой тщетно пытается впустить внутрь и никак не может их узнать. В первом угадываются черты мальчика из детского кошмара: «детское лицо, испуганные глаза, еще что-то знакомое» [404, с. 229], хотя описание настолько неопределенное, что может также соотноситься и с образом Леньки. Тем не менее мы понимаем, что верно скорее первое предположение, так как когда герой оказывается на мосту, его опять настигает «ужас детского полузабытого кошмара» [404, с. 229].

Второй гость более страшен и опасен, даже агрессивен, представляя собой «что-то бесформенное и странное, предчувствие или повеление, что-то злобное, мстительное, связанное с глубоко ненавистным образом» [404, с. 229]. Ненавистный образ не называется, но читатель может предположить, что речь идет о Мотовилове. Герой находится в пограничном состоянии, когда он ни в чем не может быть уверен. То ему кажется, что у него есть определенная цель, то он блуждает, не замечая дороги, он хочет вернуться, но все же продолжает идти дальше, жаждет молиться и в то же время произносит «безумные угрозы» [404, с. 229]. По мнению Э. Блейлера, «благодаря шизофреническому дефекту ассоциативных путей становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые, вообще говоря, исключают друг друга» [цит. по: 104, с. 371]. Разорванность, фрагментарность сознания Логина, в котором пробегают «несвязные отрывки мыслей и чувств» [404, с. 229], приводит к потере «интегративных возможностей психики» [104, с. 367], к ощущению внутренней опустошенности.

Особую роль среди танатологических мотивов играет мотив мертвой луны. События разворачиваются в полнолуние. Весь путь Логина от его дома до сада Мотовилова освещен лунным светом. Герой вступает в диалог с небесными светилами, сообразуя свои действия с неким таинственным смыслом, который посылают ему лунные лучи и который он пытается расшифровать: «Полная луна сладко мучила его. Так пытливо и пристально смотрела, – чего-то ждала, или боялась, или угрожала чем-то? Не мог понять смысла ее бледных, злобно-неподвижных лучей, но смысл в них был, – язвительный, леденящий душу смысл» [404, с. 229]. Медицинские наблюдения подтверждают тот факт, что весной приступы шизофрении обостряются, а по народным поверьям в периоды полнолуния активизируется нечистая сила. Лунатизм до сих пор мало исследован, но с древнейших времен признают, что бессознательное хождение во сне спровоцировано полнолунием, которое также может вызывать припадки, сумасшествие, убийства, суициды и т.п. Считается, что лунный свет имеет особое влияние, чаще всего неблагоприятное, на психику человека и даже слово «лунатик» происходит от позднелатинского lunaticus, т.е. «безумный» (от латинского luna – луна).

Для Логина луна воплощает высшее космическое начало, проникающее в душу и способное навязать свою волю. Он воспринимает ее как некое живое существо, которое смотрит, ждет, боится, угрожает, и, в конце концов, требует от героя исполнить задуманное: «ее бледные, злые лучи говорили, что это все так, как надо, что все решено и теперь должно быть исполнено» [404, с. 229]. Зеленый диск луны, висящий в пустыне небес, со злыми лучами, с холодным, леденящим душу светом создает впечатление инфернального пейзажа последнего круга дантового ада.

Мотив мертвой луны соединяется с мотивом детского кошмара Логина. Оказавшись около сада Мотовилова, герой как будто слышит целый хор голосов, предметный мир, окружающий Логина со всех сторон, оживает и присоединяется к луне. Звезды, липы, ветер, окна мотовиловского дома в один голос говорят Логину, что «кошмар сбывается» [404, с. 229]. Нарастающее безумие героя подчеркивается смещением фокуса наррации (термин К.Брукса и Р.П.Уоррена). Нарратор, находившийся большую часть повествования как бы рядом с героем, теперь показывает его сверху, как будто со стороны, отстраненно, с позиции объективного наблюдателя: «старые липы мотовиловского сада чутко смотрели поверх забора на дорогу, где шел бледный человек с дико расширенными глазами, человек, кошмар которого теперь сбывается» [404, с. 229]. Таким образом, герой действует в состоянии разорванного сознания, подчиняясь воздействию внешних факторов – реальных и порожденных безумными видениями, но оттого еще более действенных. Это и Юшка, назвавший Логина убийцей, и два «гостя», и ожившие предметы окружающего мира, среди которых наибольшей силой воздействия на героя обладает луна. Лунные лучи успокаивают Логина после совершенного убийства. Он слышит довольно обширный монолог оправдывающей преступление героя луны, который завершается императивом: «Пусть тлеют мертвые, думай о живом!» [404, с. 231].

Несмотря на то, что убийство происходит спонтанно, обстоятельства продолжают складываться в пользу Логина. Спрятавшись в саду за поленницей, он находит там орудие убийства – валяющийся на земле топор, затем в сад выходит Мотовилов и проходит именно рядом с тем местом, где прячется главный герой. В ночь убийства чудесным образом в мотовиловском саду появляется Спиридон – еще один «мститель», который кончает жизнь самоубийством. Тем самым он, как и Юшка, обеспечивает Логину алиби, ведь благодаря этому становится очевиден мотив убийства («месть за то, что его осудили по жалобе покойного Мотовилова» [404, с. 231]) и отпадает необходимость искать убийцу. Несмотря на признание в христианстве самоубийства смертным грехом, в русской традиции оно все-таки рассматривалось как выход из позорной ситуации, особенно связанной с ревностью и изменой. С нашей точки зрения, самоубийство в качестве мести обидчику не соответствует ни характеру самого персонажа, скорее склонного к пьяному дебошу, ни встречающимся как в литературе, так и в жизни намерениям «среднестатистического» самоубийцы. Обычно в подобных случаях обманутый муж своими действиями хочет отомстить жене, а не ее любовнику, подобно тому, как поступает поручик Лихутин в романе А. Белого «Петербург». Кроме того, один из персонажей романа называет Спиридона Отелло, напоминая еще об одном «классическом» варианте трагической развязки в случае реальной или мнимой (как в пьесе Шекспира) измены жены.

Поступок, совершенный персонажем Сологуба, идет вразрез с приведенными выше моделями поведения. Параллель ему мы находим в романе Достоевского «Идиот», один из героев которого, объясняя логику поведения Настасьи Филипповны, сначала бросившей рогожинский сверток с деньгами в огонь, а затем подарившей их Гане, говорит своему собеседнику: «Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает. Обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: „Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот“, и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отомстил» [156, с. 148].

Позиция нарратора в сцене убийства Мотовилова временами полностью сливается с позицией главного героя. Его слух и зрение ограничены, как и у Логина, который не сразу разглядел в темноте орудие убийства, приняв его за полено. И лишь в тот момент, когда жертва вышла из дома и стала приближаться к тому месту, где прятался убийца, он рассмотрел у себя под ногами топор. Не видя Мотовилова из-за поленницы, Логин лишь слышит его приближающиеся шаги. При описании непосредственно убийства, фокус внимания нарратора поочередно перемещается с убийцы на жертву и обратно, но читатель узнает лишь о состоянии Логина, который слышит звук первого удара топора по голове, а затем нарратор передает внутреннюю речь персонажа: «”Умер или без памяти?” – подумал Логин» [404, с. 230]. Далее сообщается, что Логин в припадке ненависти ударяет топором несколько раз, ему противен хруст костей и вид трупа, а после совершенного убийства злоба и ненависть сменяются чувством облегчения и радостью. О жертве говорится весьма скупо, мы ничего не знаем ни о чувствах Мотовилова, ни о его намерениях, ни о его физических ощущениях или эмоциональных переживаниях в момент нападения Логина. Есть лишь описание способного передвигаться пассивного объекта, у которого названа только одна портретная черта – курчавая голова, на которую обрушивается удар топора, а далее жертва превращается в уродливое мертвое тело, вызывающее у Логина (и у читателя, так как нарратор солидаризируется с главным героем) лишь чувство отвращения: «…окровавленный затылок был безобразен. <…> Хряск раздробляемых костей был противен. Отвратительна была размозженная голова» [404, с. 230].

В научной литературе уже неоднократно отмечались черты сходства между Логиным и Раскольниковым [151, с. 288]. Появление Спиридона в мотовиловском саду дается опять-таки через восприятие Логина. В портрете самоубийцы выделяются лицо и руки. Логин подмечает, что Спиридон не только пьян, но и находится в сильном эмоциональном возбуждении. Нарратор указывает на две причины, вызывающие у Логина ощущение ужаса. С одной стороны, это осознание того, что его видели на месте преступления, с другой стороны, это страх, который прочитывает главный герой в лице решившегося на самоубийство Спиридона, искаженном «непомерною мукою, отчаянием, стыдом, лицо, бледное до синевы, с потерянным взором испуганных глаз, с трепетными губами, – каждая черточка этого лица трепетала страхом, как бы перед неизбытною бедою» [404, с. 230]. Логин становится свидетелем последних минут жизни Спирьки, но донесшийся издалека веселый напев пугает его, и герой торопится поскорее покинуть страшное место.

Сцена в доме Логина разыгрывается в виде диалога между главным героем и Юшкой. Логин даже признается, что пока Юшка вздремнул, он «успел в это время прогуляться» [404, с. 231], но Юшка верит не ему, а своим фантазиям, порожденным опьяненным сознанием, которые оказываются сильнее истинного положения вещей. Поэтому Баглаев остается убежден в том, что Логин все время спал и не покидал комнату, тем более что до пробуждения своего приятеля тот успевает спрятать окровавленную одежду.

В заключительном эпизоде главы повествуется о событиях, произошедших в городе наутро после убийства Мотовилова. Нарратор бесстрастно фиксирует выводы собравшейся около дома жертвы толпы, доверившейся мнимой очевидности происходящего. Налицо картина, убедительно свидетельствующая о том, что Спиридон из мести убил любовника своей жены, по жалобе которого его к тому же приговорили к порке, а затем сам повесился. Толпа верит в существование высшего смысла трагического события и расценивает его как результат божественного вмешательства, где каждый участник получил по заслугам: «Суд Божий! – говорили в толпе. – Бог-то видит» [404, с. 231]. Ирония заключается в том, что почти обо всем (кроме мотива самоубийства Спиридона), были сделаны ложные выводы.

Сопоставим убийство Мотовилова в романе «Тяжелые сны» и убийство Володина в «Мелком бесе». В раннем романе выбор жертвы определен с самого начала, действие романа концентрируется вокруг противостояния Логина и Мотовилова, ненависть главного героя к своему противнику постепенно усиливается, перерастая к концу произведения в маниакальное желание убийства. Нет ни одного персонажа в романе, который бы отозвался о Мотовилове положительно. Его поведение, поступки, лицемерные речи подтверждают, что отрицательное отношение к нему Логина имеет объективный характер, а клевета становится решающим фактором, толкающим главного героя на убийство. Катализатором жажды кровавой мести Мотовилову является состояние сознания Логина, который убежден, что его антагонист является воплощением «темной стороны» сознания героя, его «порочного прошлого», поэтому Логин верит, что избавившись от Мотовилова, он тем самым очистит свою душу.

В романе «Мелкий бес», который С. Киоран охарактеризовал как «lurid tale of paranoia and murder by the odious and sadistic provincial schoolmaster Peredonov» («зловещая история паранойи и убийства, совершенного гнусным садистом – провинциальным учителем Передоновым») [547, с. 5], паранойя главного героя носит тотальный характер. Передонову кажется, что врагов, желающих ему смерти, становится все больше, хотя, в отличие от «Тяжелых снов», объективных предпосылок для подобных выводов здесь очень мало.

В попытках его отравить, подсыпав яд в пищу, Передонов подозревает Варвару, Володина, кухарку и Вершину. Герой наделяет людей свойствами ядовитых змей и бешеных собак, поэтому опасается, что «мальчишка разозлится и начнет кусаться; людская слюна, говорят, ядовита» [393, с. 124]. Черный цвет поварской книги Варвары ассоциируется у Передонова с чернокнижием, магическими заговорами, которые могут ему повредить. Такими же вредоносными качествами обладает, по мнению Ардалиона Борисовича, смех, который в православной традиции считался греховным и, как отмечает А.М. Панченко, в древнерусской культуре сделался «устойчивой приметой беса» [319, с. 123].

Размышляя о лермонтовском демоне, Д. Мережковский выделяет два основных свойства дьявола – смех и ложь [271, с. 399]. Передонова пугает смех других персонажей романа, так как кажется ему связанным со смертельной угрозой. Тем самым мотив смеха включается в круг танатологических мотивов: «смех, – тихий смешок, хихиканье да шептанье девиц Рутиловых звучали в ушах Передонова, разрастаясь порою до пределов необычайных, – точно прямо в уши ему смеялись лукавые девы, чтобы рассмешить и погубить его» [393, с. 172]. Можно сказать, что нарратор подтверждает опасения героя в эпизоде, где описывается сон Людмилы Рутиловой: «она хохотала, как иногда хохочут во сне, когда вдруг усиленно забьется сердце, – смеются долго, неудержимо, смехом самозабвения и смерти» [393, с. 119]. Смех героини имеет танатологические коннотации и напоминает о часто встречавшихся в живописи, начиная с эпохи Средневековья, изображениях танцующей и смеющейся смерти.

Ночные страхи главного героя «Мелкого беса» напоминают детскую боязнь темноты. Ему мерещится, что под покровом ночи притаились разбойники, которые «нападут и ограбят, а то так и убьют» [393, с. 40], или герою вдруг кажется, что Мурин хочет застрелить его с помощью биллиардного кия: «Мурин громко крикнул:

– Пли!


И прицелился в Передонова кием. Передонов крикнул от страха и присел» [393, с. 36].

Особое недоверие Передонов выказывает Варваре. Чем настойчивее она пытается женить на себе героя, тем больше подозрений вызывает. Передонов все больше убеждается в том, что его «троюродная сестрица» хочет его извести тем или иным способом – или отравить, или наворожить, используя магические заговоры, или зарезать ножом, или донести, и тогда Передонова «в Петропавловке на мельнице смелют» [393, с. 164]. Заметим, что в фольклорной традиции сложилось устойчивое представление о мельнице как о локусе, где обитала нечистая сила. Ярко выраженное бесовское начало в образе главного героя становится одним из существенных признаков «сатанинского гуманизма» (по терминологии С.Л. Франка), что «как нельзя более точно характеризует сологубовскую концепцию человека в романе “Мелкий бес”» [151, с. 128].

Природа, как и в первом романе Сологуба, одушевлена, но любое проявление жизни воспринимается Передоновым как угроза: «враждебно всё смотрело на него, всё веяло угрожающими приметами. Небо нахмурилось. Ветер дул навстречу и вздыхал о чем-то. Деревья не хотели давать тени, – всю себе забрали. Зато поднималась пыль длинною полупрозрачно-серою змеею. Солнце с чего-то пряталось за тучи, – подсматривало, что ли?» [393, с. 183].

В разговоре Передонов склонен выдвигать безосновательные предположения с танатологическим подтекстом. Так, просьбу Варвары выдать денег на свадебное платье он встречает вопросом: «Себе в могилу готовишь?» или замечает Володину: «На твоей родине дохлых кошек жрут» [393, с. 24].

Мотив Другого из «Тяжелых снов» трансформируется в мотив подмены, который возникает уже в начале романа в связи с подготовкой к свадьбе Варвары и Передонова. Главный герой подозревает свою будущую супругу в желании отделаться от него сразу после свадьбы, заменив Володиным. Мотив подмены дополняется мотивом отравления и мотивом получения инспекторского места: «отравят его в дороге ерлами и подменят Володиным: его похоронят как Володина, а Володин будет инспектором» [393, с. 27]. В романе «Тяжелые сны» мотив инспекторского места относится ко второстепенному персонажу – Молину и лишь опосредованно соотносится с мотивом убийства Мотовилова. Для Передонова мнимая зависть Володина и безосновательная уверенность в попытках последнего подсидеть главного героя и помешать ему получить страстно желаемое повышение по службе соединяются с мотивом подмены и становятся основной причиной убийства соперника, включаясь тем самым в танатологическое поле романа.

Внушающая ужас смерть от повешения в «Мелком бесе» травестируется. Инициатором разыгрывания театра смерти становится будущая жертва – Володин. Именно он сначала сооружает виселицу, предназначенную для хозяйки квартиры, а затем инсценирует обряд ее похорон. Завершается эта сцена макабрическим танцем: «танцовали кадриль, нелепо кривляясь и высоко вскидывая ноги» [393, с. 32]. После этого Передонов удовлетворяет просьбу Варвары и выдает ей деньги на подвенечное платье. Свадьба и похороны отождествляются, что присуще архаическому сознанию и отразилось в многочисленных обрядах, например, саван мог даже служить свадебным подарком невесте [8]. Как замечает Н.Г. Пустыгина, женитьба Передонова «в символическом плане означает смерть (так, его «свадебный поезд» следует через мажары – <ֵ> обл. рус. ‘кладбище’)» [342, с. 131].

В средние века танец смерти плясали на кладбище как подражание танцу мертвецов. В «Мелком бесе» кладбищенский топос переносится в квартиру Передонова, а мертвецов изображают те же персонажи, которые в заключительной главе станут участниками и наблюдателями убийства Володина. Таким образом, в этом эпизоде, внешне демонстрирующем дикие нравы персонажей, веселящихся и забавляющихся в предвкушении смерти другого, присутствует символическая связь с трагической кульминацией и развязкой романа.

Потешаясь над смертью, Передонов тем самым пытается заглушить свой страх, так как ему везде мерещатся покойники. Предполагая, что в каждом городском доме кто-то обязательно умер, он не видит другого средства избавиться от страха, как сжечь дом после смерти человека. Абсурдность этой идеи заключается еще и в том, что в таком случае пришлось бы уничтожить весь город и оставить на его месте выжженную пустыню. В этом стремлении Передонова очистить город (мир) от смерти просматривается апокалипсический мотив, выраженный ранее в страстном желании героев «Тяжелых снов» Логина и Анны – «станем, как боги, творить, и создадим новые небеса, новую землю» [404, с. 242], когда, говоря словами младшего современника Сологуба, «время смерть развеет, время смерть забудет, времени не будет» [46, с. 323].

Мотив жертвенного животного возникает в «Мелком бесе» в девятой главе, где повествуется о визите Передонова к прокурору Авиновицкому. Угощая своего гостя, хозяин дома бросает такую фразу: «Без врагов свинья жила, – отвечал Авиновицкий, – да и ту зарезали. Кушайте, хорошая была свинья» [393, с. 78]. Хотя во многих культурах свинья до сих пор считается нечистым животным, в данном контексте она оценивается как «хорошая». Известно, что в Древнем Египте, к религизно-философским представлениям которого представители Серебряного века проявляли особый интерес, свинью приносили в жертву лунным богам – Осирису и Исиде. В Элевсинских мистериях ее жертвовали богине плодородия Деметре, а на одной из помпейских фресок, ныне хранящихся в национальном археологическом музее Неаполя, есть изображение заклания свиньи. Как животное, воплощающее дьявола, демона похоти, жадности и обжорства, свинья связана с евангельской историей изгнания бесов. В христианской живописи встречаются изображения притчи об изгнании Иисусом бесов из двух одержимых. Иисус позволил им войти в стадо из 2000 свиней, которые затем бросились со скалы в море (Мф., 8:28–34).

Отсутствие врагов у несчастной свинки, поданной на обеде у Авиновицкого, также соотносится с безобидностью Володина. С другой стороны, в сцене имитации похорон хозяйки он ведет себя так, как будто в него, как в свиней из христианской притчи, вселились бесы: кричит, хохочет, пачкает подошвами ног обои в столовой Передонова. Виселицу для хозяйки квартиры Володин сооружает «с потешными ужимками. Потом он снова принялся неистово прыгать вдоль стен, попирая их подошвами и весь сотрясаясь при этом. Визгом его и блеющим хохотом был наполнен весь дом» [393, с. 31]. Свинье уподобляется и недотыкомка, радующаяся проделкам бесов, под видом оборотней-гимназистов, превратившихся в игральные карты и дразнящих Передонова: «недотыкомка из-под стола хрюкала, смеючись на забавы этих восьмерок» [393, с. 199].

Кроме заклания свиньи нож как орудие убийства упоминается непосредственно в связи с Передоновым, который пугается сверкающего лезвия в руках у Варвары. Передонов боится, что Варвара может его зарезать. В конце концов он отбирает у нее ножи и вилки и прячет их под постель. В образе главного героя мы видим убедительное художественное воплощение синкретического слияния противоположностей, присущего архаическому сознанию [455], в данном случае – жертвы и палача. Боясь Варвары, чье имя в переводе с древнегреческого значит «чужеземка» и ассоциируется с жестокостью варваров, Передонов убивает Павла, т.е. маленького (лат.), тезку одного из апостолов Христа.

Как орудие убийства нож сначала фигурирует в залихватской частушке, героиня которой угрожает незадачливому ухажеру:




Введение актуальность темы.
Методологической основой
Научная новизна
Теоретическая значимость работы
Апробация результатов исследования
Структура и объем диссертации.
Модус отношения
Выводы к разделу 1.
Выводы к разделу 2.
Раздел 3. семантика и поэтика танатологических мотивов в романах в. брюсова
Выводы к разделу 3.
Раздел 4. семантика и поэтика танатологических мотивов
Выводы к разделу 5
Список использованных источников


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   64


База данных защищена авторским правом ©muzzka.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница