Genette figures Editions du Seuil женетт



страница6/69
Дата18.07.2018
Размер6.82 Mb.
ТипСтатья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   69
предмет этого трактата, конечно, составляют все фигуры, но принцип его по сути чисто тропологический1.

Итак, троп занимает теперь центральное положение в парадигме той теории, которая фактически является уже только теорией фигур, но в силу странной и, по-видимому, повсеместной нехватки подходящего понятия тем не менее продолжает именоваться риторикой2; отличный пример расширяющей синекдохи. А за этим первым решением следует у Фонтанье второе, закрепляющее за


_______
1 См. “Предисловие” к переизданию “Тропов и фигур” (Flammarion, 1968). Эту нехватку нужно хоть как-то восполнить; поэтому я предлагаю обозначать данную часть риторики названием фигуратика, которое по крайней мере не страдает двусмысленностью.

20

ним роль1 основателя современной риторики, вернее современного понятия о риторике: решение это касается классификации тропов или, выражаясь тогдашним термином, их деления.



Дюмарсе составил несколько хаотичный и в ряде случаев избыточный список из восемнадцати тропов, который без особого труда можно упростить, сократив дублеты (ирония — антифразис) и частные подвиды (антономасия, эвфемизм, гипаллага) и отнеся к другим разрядам “так называемые” тропы — металепсис, перифразу или ономатопею. Но вместе с тем Дюмарсе в специальной главе своей книги и, любопытным образом, без всякой связи со своей собственной расстановкой тропов упоминает о возможности некоего их “взаимоподчинения”, то есть их размещения согласно “рангу, который они должны занимать друг в отношении друга”. Подобную иерархию предлагал уже Воссий: в ней все тропы должны были, как виды к родам, сводиться к четырем главным — метафоре, метонимии, синекдохе и иронии. Дюмарсе намечает еще одно сближение, между синекдохой и метонимией, объединяя их как основанные на соотнесенности или связи членов (в случае синекдохи — на “зависимости” одного члена от другого), не совпадающей ни с отношением сходства в метафоре, ни с отношением контраста в иронии; тем самым все множество тропов неявно “подчинялось” трем основным принципам ассоциации — по сходству, по смежности и по противопоставлению. Что же касается Фонтанье, то он восстанавливает иерархическую роль оппозиции “метонимия/синекдоха”, но зато исключает иронию, как фигуру “выражения” (троп, состоящий из нескольких слов, а значит, псевдотроп); главное же — он не просто сохраняет три основных рода и “сводит” к ним все тропы, но кроме этих трех он никаких иных и не признает: все остальное есть результат смешения, “тропы, но не фигуры”, “фигуры, но не тропы” или даже “не фигуры и не тропы”. Стало быть, тропами, заслуживающими такого названия, являются только (в авторском порядке) метонимия, синекдоха и метафора. Как уже приходилось заметить, остается теперь лишь сложить вместе два вычитания: сближение метонимии и синекдохи у Дюмарсе и исключение иронии у Фонтанье,— чтобы в итоге осталась безупречная пара фигур, которая непременно и красуется, словно два болванчика, на почетном месте в нашей нынешней риторике: Метафора и Метонимия.

Если не ошибаюсь, эта новейшая редукция была осуществлена уже в практике русского формализма — начиная с работы Бориса


___________
1 Стоит оговорить, что это роль символическая, так как хотя в течение XIX столетия учебник Фонтанье широко использовался в школе, но в дальнейшем, вплоть до недавнего воскресения из небытия, его влияние практически полностью сошло на нет.

21

Эйхенбаума об Анне Ахматовой, которая датируется 1923 годом и содержит даже формулу “метонимия = проза, метафора = поэзия”. В том же смысле оно встречается и в статье Якобсона о прозе Пастернака (1935), а особенно в его же статье 1956 года “Два аспекта языка и два типа афазии”, где классическая оппозиция “аналогия/смежность” (относящаяся, напомним, к означаемым, которые в метафоре и метонимии находятся в отношении субституции: “золото” и “пшеница”, “сталь” и “меч”) оказывается подкреплена, быть может, несколько рискованным соотнесением с собственно лингвистическими (относящимися к означающим) оппозициями парадигмы и синтагмы, эквивалентности и последовательности.



Данный эпизод истории риторики настолько близок к нам и настолько хорошо известен, что на нем нет смысла останавливаться подробно. Зато имело бы смысл поставить вопрос о причинах, которые привели к столь радикальной редукции внутри самой области фигур. Выше мы уже отмечали постепенное, очевидное уже у классиков смещение объекта риторики от красноречия к поэзии1, которое приводит к тому, что метариторический интерес сосредоточивается по преимуществу на фигурах более семантически емких (одним словом, на фигурах значения), а среди них в особенности на “чувственно” семантических фигурах2 (связанных с пространственно-временными отношениями, отношениями аналогии), при исключении тех тропов, чья семантичность считается скорее интеллектуальной (например, антифразис, литота или гипербола) и которые все более сурово изгоняются из поэзии или даже вообще из сферы эстетического применения языка. Тем самым смещение объекта риторики, по природе своей, несомненно, историческое, способствует возрастанию роли двух отношений — смежности (и/или включения) и сходства. Нетрудно было бы вскрыть и другие факты, демонстрирующие сходную эволюцию,— например, анализ “принципов ассоциации” в “Тотеме и табу” Фрейда. Мосс в “Очерке теории магии” (1902), в согласии с традицией, восходящей к Тайлору, называет в качестве законов магической ассоциации три ассоциативных принципа смежности, подобия и контраста или противопоставленности. Фрейд же в “Тотеме и табу” (1912) повторяет на новом материале жест Фонтанье, исключавшего иронию из числа тропов, и сохраняет в качестве принципов ассоциации только два первых, да и то подводя их под “высшее” понятие прикосновения: сходство определяется
________
1 Или же к письменной прозе, рассматриваемой в своей эстетической функции, как это делается в современной стилистике.
2 Напомним кстати фразу отца Лами: “Метафоры делают любые вещи чувственно ощутимыми”.

22

(в данном контексте — не без игры слов) как “прикосновение в переносном смысле”1.



Как мы видели, сближение синекдохи и метонимии намечалось уже у Дюмарсе, однако у него понятие “связи” было настолько обширным (или же слабым), что под него подходили как связи без “зависимости” (то есть без включения одного члена в другой), действующие в метонимии, так и отношения включения, определяющие синекдоху. Напротив, в понятии смежности проявляется или же производится выбор в пользу “связи без зависимости”, а стало быть и односторонняя редукция синекдохи к метонимии, что эксплицировано уже у Якобсона, когда он пишет, например:

“Успенский питал особенное пристрастие к метонимии, особенно к синекдохе”2. Такое решение оправдывается, в числе прочих, и Моссом в его названной выше работе: “Простейшая форма (ассоциации по смежности) — это отождествление части с целым”3.

Однако нет уверенности, что включение, даже в наиболее примитивных своих пространственных формах, может рассматриваться как частный случай смежности. Такая редукция проистекает, очевидно, из почти неизбежной путаницы между отношением части к целому и отношением этой части к другим составным частям целого — если угодно, отношением части ко всему остальному. Между парусом и кораблем нет смежности, зато есть смежность между парусом и мачтой или реей, и вообще между парусом и всем остальным кораблем, всем тем, что является кораблем и не является парусом. Большинство “сомнительных” случаев связано с этим всякий раз неопределенным выбором — рассматривать ли отношение части к целому или же части ко всему остальному. Так
________
1 “Оба принципа ассоциации — сходство и смежность — совпадают в более общем единстве прикосновения. Ассоциации по смежности представляют собой прикосновение в прямом смысле, а ассоциации по сходству — в переносном. Еще не понятое нами тождество психического процесса находит себе выражение в употреблении того же слова для обоих видов связи” (Totem et Tabou, trad. S. Jankelevitch, Petite collection Payot, p. 100 — 101). [Зигмунд Фрейд, “Яи Оно”, кн. 1, Тбилиси, 1991, с. 277.] В этой дихотомии открыто используется установленная Фрэзером оппозиция между магическим подобием и заражением. В то же время известно, какое место в “Толковании сновидений” (1900) и “Остроумии” (1905) отводится “изображению при помощи противоположного” в работе сновидения или остроумия и каким образом фигура антифразиса позднее появляется у Фрейда в его риторике отрицания (“Отрицание”, 1925).
2 Essais de linguistique generale, p. 65. [Роман Якобсон, Язык и бессознательное, М., 1996, с. 50.] Подобная редукция кое-где отмечается уже и у Дюмарсе: “Итак, синекдоха — это вид метонимии, когда (...) я беру большее вместо меньшего или же меньшее вместо большего” (“О тропах”, II, 4).
3 Sociologie et anthropologie, p. 57. См. также у Якобсона, в статье “Заметки о прозе поэта Пастернака” (французский перевод — Poetique 7, р. 317): “Переход от целого к части и от части к целому — только частный случай этого процесса (ассоциации по смежности)”. [P.O. Якобсон, Работы по поэтике, М., 1987, с. 331.]

23

обстоит дело с символической связью в ее античном этимологическом смысле: ее можно толковать и как отношение смежности между двумя взаимодополнительными частями symbolon'а, и как отношение включения между каждой из этих частей и тем целым, которое они образуют и восстанавливают, взятые вместе. Каждый из полусимволов одновременно перекликается с другим и отсылает к их общему целому. Точно так же в фигуре атрибута (скажем, “корона” вместо монарх) можно видеть ad libitum как метонимию, так и синекдоху, рассматривая корону либо как нечто просто связанное с монархом, либо как его часть — в силу подразумеваемой аксиомы “без короны нет монарха”. Как видим, в пределе любая метонимия может быть преобразована в синекдоху посредством обращения к превышающему части целому, а любая синекдоха — в метонимию посредством обращения к отношениям между самими составными частями. Разумеется, из того что каждое “фигуроупотребление” может анализироваться двумя способами на выбор, не следует, что эти два способа вообще одно и тоже,— подобно тому как Архимед по-разному является вождем и геометром, но понятно, что сам факт такой двойной принадлежности способствует путанице.



Остается, конечно, объяснить, почему эта путаница действовала больше в одну сторону, чем в другую — в пользу метонимии, а не синекдохи. Возможно, роль катализатора сыграл здесь псевдопространственный характер понятия “смежность”, которым задавалась наиболее простая и вместе с тем материальная модель соотношения. Но приходится также заметить, что это понятие хоть и работает в пользу метонимии, однако уже внутри самой данной фигуры оно осуществляет еще одну редукцию; ведь далеко не все замены, покрываемые классической метонимией (следствие вместо причины и, наоборот, знак вместо предмета, орудие вместо действия, физическое вместо нравственного и т.д.), легко сводятся — разве что метафорически — к соприкосновению или пространственной близости; какого рода “смежность” может существовать между сердцем и добротой, мозгами и умом? Подверстывая любую метонимию, и тем более любую синекдоху, к чисто пространственному отношению, мы очевидным образом сокращаем эффект этих фигур до их чисто физического или “чувственного” аспекта, и здесь опять-таки проявляется привилегированное положение среди объектов риторики, которое мало-помалу завоевал себе поэтический дискурс, равно как и происшедший в нем самом в современную эпоху сдвиг к наиболее материальным формам фигурального изображения.

Если в области фигур “связи” происходит последовательная редукция к одной-единственной модели пространственной мето-

24

нимии, то в другой области — фигур “сходства” — ей соответствует другая, явно симметричная редукция, в данном случае в пользу одной лишь метафоры. Действительно, известно, что термин “метафора” имеет тенденцию все более покрывать собой всю область аналогических отношений: если в классическом этосе метафора рассматривалась как имплицитное сравнение1, то в современную эпоху уже само сравнение склонны трактовать как эксплицированную или мотивированную метафору. Самый характерный пример такого словоупотребления — очевидно, Пруст, в своих произведениях постоянно называющий метафорами то, что чаще всего является чистым сравнением. Здесь опять-таки причины редукции предстают вполне ясными в контексте новейшей фигуратики, которая центрирована на поэтическом дискурсе или, по крайней мере (как у Пруста), на поэтике дискурса: эпоха гомеровских сравнений миновала, и семантическая концентрация тропа обеспечивает ему едва ли не очевидное эстетическое превосходство над развернутой формой фигуры. Малларме гордился тем, что изгнал из своего словаря слово “как”. Заметим, однако, что хотя эксплицитное сравнение мало-помалу исчезает из поэтического языка, но иначе обстоит дело в литературном дискурсе вообще и тем более в разговорном языке; дело тут еще и в том, что в сравнении характерный для него недостаток интенсивности может искупаться эффектом семантической аномалии, которого метафора не может себе позволить, чтобы при отсутствии первого члена сравнения не оказаться вовсе неудобопонятной. Одним из проявлений такого эффекта является то, что Жан Коэн называет “неправильностью”2. Всем памятен стих Элюара: “Земля синяя, как апельсин”,— или же серия дюкассовских сравнений “прекрасен, как...”; вспомним также пристрастие просторечия к сравнениям произвольным (“...как луна”), антифрастическим (“любезный как тюремные ворота”, “загорелый как таблетка аспирина”, “кудрявый как крутое яйцо”) или шутливо притянутым за уши, наподобие тех, которыми расцвечен слог писателей типа Питера Чейни, Сан-Антонио или Пьера Перре: “распахнув бедра, как богомолка свой молитвенник”. Теория фигур аналогии, слишком сосредоточенная на одной лишь метафорической форме, неизбежно упускает из виду подобные эффекты, равно как и некоторые иные.



Наконец, сведение всех фигур аналогии к одному “метафорическому полюсу” идет в ущерб не только сравнению, но и ряду других фигур, все многообразие которых до сих пор еще не в полной мере осознано. Обыкновенно для различения метафоры и
_____________________
1 “...в силу мысленного сравнения” (Дюмарсе, II, 10). 2 “La comparaison poetique: essai de systematique” (Langages, 12, decembre 1968).

25

сравнения пользуются критерием отсутствия или наличия первого, сравниваемого члена. На мой взгляд, в таких терминах данная оппозиция формулируется не лучшим образом, потому что синтагмы типа “patre promontoire” [“утес-пастух”] или “soleil cou соuрe” [“обрубленная шея солнца”], содержащие в себе как то, что сравнивается, то и то, с чем сравнивается, все же не рассматриваются как сравнения — впрочем, и как метафоры тоже — ив конечном счете так и остаются вообще “лишними”, за отсутствием более глубокого анализа того, из чего состоит фигура аналогии. Правильно было бы обращать внимание на наличие или отсутствие не только двух членов сравнения (“vehicle” и “tenor”, по терминологии Ричардса), но также компаративного модализатора (“как”, “подобно”, “напоминает” и т.д.) и мотива (“ground”) сравнения. Тоща выясняется, что обычно называемое нами “сравнением” может принимать две существенно различных формы — сравнения немотивированного (“mon amour (est) comme la flamme” [моя любовь как пламя”] и мотивированного (“mon amour brflle comme la flamme” [“моя любовь пылает как пламя”], аналогические возможности которого по необходимости более ограниченны, так как здесь из ряда общих сем (“свет”, “легкость”, “подвижность”) выделяется в качестве мотива одна-единственная (“жар”), тогда как в немотивированном сравнении во всяком случае не исключались бы и другие; ясно, что совсем не лишним будет делать различение между этими двумя формами. Ясно также, что в каноническом, двучленном сравнении должен содержаться — кроме того, что сравнивают, и того, с чем сравнивают,— также и модализатор, в отсутствие которого получается скорее отождествление1, мотивированное или нет, либо по типу “mon amour (est) une flamme brulante” (“моя любовь (есть) пылающее пламя”) или же “mon amour brulant (est) une flamme” [“моя пылающая любовь (есть) пламя”] — ср.: “Вы мой великолепный и благородный лев”; либо по типу “mon amour est une flamme” [“моя любовь (есть) пламя”] — ср.: “Ахиллес — это лев”, уже цитировавшееся “утес-пастух” и т.д. Еще две формы отождествления определяются эллипсисом сравниваемого члена — в одном случае мотивированным, по типу


____________________
1 Термин заимствован из статьи: Danielle Bouverot, “Comparaison et Metaphore”, Le Frangais modeme, 1969. Автор предлагает классификацию “образов” (фигур аналогии) по трем типам: сравнение (“Ночь обступала плотно, как стена”), соответствующее у нас мотивированному сравнению; смягченное отождествление (“Бескрайняя ночь, похожая на древний хаос”), соответствующее немотивированному сравнению; отождествление (“Ночь, неприветливая хозяйка”), которое я характеризую точнее как немотивированное отождествление; метафора (“Послушай, как тихо ступает ночь”). Основное различие двух классификаций связано с тем, какое значение придавать наличию или отсутствию модализатора, что для меня является определяющим при различении сравнения и отождествления.

26

“mon ardente flamme” [“мой жгучий жар”], а в другом случае без мотива, что и является собственно метафорой: “та flamme” [“мой жар”]. Все эти различные формы собраны в приведенной таблице; к ним примыкают четыре эллиптических образования, не столь каноничных, но легко представимых',— мотивированные или немотивированные сравнения с эллипсисом второго члена (“mon amour est brfllant comme...” [ “моя любовь пылает, как...”], или “mon amour est comme...” [“моя любовь как...”] (или же первого члена (“...comme une flamme brulante” [“...как пылающее пламя”], или “...comme une flamme” [“...как пламя”]). На первый взгляд эти формы — чисто гипотетические, но, как правильно отмечает Жан Коэн, ими тоже не следует пренебрегать: кому какое дело до первого члена сравнения, например, в лотреамоновских “прекрасен, как...”, где рассогласованность мотива и второго члена сравнения очевидным образом значит больше, чем присвоение одного общего атрибута американскому филину, грифу-ягнятнику, скарабею, Мервину или же самому Мальдорору?



Фигуры аналогии

Первый член

Мотив

Модализатор

Второй член

Примеры

Мотивированное сравнение

+

+

+

+



Genette figures editions du seuil женетт
Содержание фигуры iii
А2 [в1] с2 [d1 (е2) fl (g2) hi] 12
A4-b3-c5-d6-e3-f6-g3-h 1 -i7-j3-k8-m9-n6-04
A4[b3][c5-d6(e3)f6(g3)(h1)(i7)n6]04
А5 [в2] с5 [d5' (е2')] f5 [g1] н5 [14] [j3...
Дальность, протяженность
На пути к ахронии
Сингулятив / итератив
Детерминация, спецификация, распространение
Спецификация.
Распространение
Внутренняя и внешняя диахрония
Чередование, переходы
Игра со временем
Модальность повествования?
Повествование о событиях
Повествование о словах
Наблюдаемые извне события
Полимодальность
Нарративная инстанция
Время наррации
Нарративные уровни
Метадиегетическое повествование
От “жана сантея” к “поискам”, или триумф псевдодиегетического
Герой / повествователь
Функции повествователя
Введение в архитекст


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   69


База данных защищена авторским правом ©muzzka.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница