Genette figures Editions du Seuil женетт



страница49/69
Дата18.07.2018
Размер6.82 Mb.
ТипСтатья
1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   69
Функции повествователя

Эта финальная перемена явственно открывает нам одну из главных функций прустовского повествователя. На первый взгляд может показаться странным, что у какого бы то ни было повествователя имеется некоторая роль, отличная от наррации как таковой, то есть от изложения истории, однако нам хорошо известно, что дискурс повествователя, будь то в романе или в другом жанре, может нести и другие функции. Быть может, стоит сделать хотя бы беглый их обзор, чтобы лучше оценить соответствующие особенности прустовской наррации. Мне представляется, что эти функции можно распределить (наподобие того, как распределяет функции языка Якобсон1) в соответствии с различными аспектами повествования (в широком смысле), к которым они относятся.

Первый из этих аспектов — это, разумеется, история, и относящаяся к ней функция — это собственно нарративная функция, от которой не может отвернуться никакой повествователь без потери самого свойства быть повествователем и к которой он вполне может вообще сводить всю роль — как делали некоторые американские романисты. Второй аспект — повествовательный текст, о котором повествователь может говорить в рамках особого метаязыкового (в нашем случае — метанарративного) дискурса, обозначая его членения, связи, внутренние отношения, словом —
___________
1 R. Jakobson, Essais de linguistique generaдe, p. 213 — 220.

263


его внутреннюю организацию; такие “организаторы” дискурса1, которые Жорж Блен назвал “режиссерскими указаниями”2, связаны с второй функцией, которую можно назвать режиссерской.

Третий аспект — это сама нарративная ситуация, в которой фигурируют два протагониста — адресат, присутствующий, отсутствующий или потенциальный, и сам повествователь. Ориентации на адресата, имеющей целью установление или поддержку с ним контакта или даже диалога (реального, как в “Банкирском доме Нусингена”, или вымышленного, как в “Тристраме Шенди”), соответствует функция, которая напоминает одновременно “фатическую” функцию (подтверждение контакта) и “ионативную” функцию (воздействие на адресата) по Якобсону. Роджерс называет таких повествователей типа Шенди, всегда обращенных к аудитории и нередко более занятых беседой с ней, нежели повествованием как таковым, “говорунами”3. В прежние времена их назвали бы иначе — “собеседниками”, а функцию, которой они склонны отдавать преимущественное место, возможно, следует назвать функцией коммуникативной; известно, какую важную роль она приобретает в романе в письмах и особенно, пожалуй, в тех формах, которые Жан Руссе именует “эпистолярными монодиями”, каковы, несомненно, “Португальские письма”4, где отсутствующее присутствие адресата становится господствующим (навязчивым) элементом дискурса.

Наконец, ориентация повествователя на самого себя определяет функцию, в основном соответствующую той, которую Якобсон именует несколько неудачно “эмотивной” функцией; это та функция, которая отражает участие повествователя как повествователя в рассказываемой им истории, то отношение, в которое он с ней вступает: отношение эмоциональное, разумеется, но также и моральное или интеллектуальное, могущее принимать форму простого свидетельства, как в случае, когда повествователь указывает источник своих сведений, или оценивает степень точности своих воспоминаний, или упоминает о чувствах, пробуждаемых в нем тем или иным эпизодом5; здесь мы имеем функцию,
_______________
1 R. Barthes, “Le iliscours de 1'histoire”. Information sur les sciences sociales, aout 1967, p. 66.
2 Regiebemerkungen (Stendhal et les Problemes du roman, p. 222).
3 Op. cit., p. 55.
4 [Г. де Гийераг.]
5 “И сейчас еще, когда пишу эти строки, я чувствую, как учащается мой пульс; эти минуты будут всегда у меня в памяти, хотя бы я прожил сто тысяч лет” (Rousseau, Confessions, p. 106). [Ж.-Ж. Руссо, Исповедь; Прогулки одинокого мечтателя, с. 46.] Однако свидетельство повествователя может равным образом относиться к событиям, синхронным акту наррации и не имеющим никакой связи с рассказываемой историей: таковы страницы “Доктора Фаустуса”, посвященные бушующей вокруг войне, в то время как Цейтблом записывает свои воспоминания о Леверкюне.

264


которую можно было бы назвать свидетельской, или функцией удостоверения. Однако прямые или косвенные вмешательства повествователя в ход истории могут также принимать более дидактическую форму авторитетного комментария, допущенного действием: здесь проявляется то, что можно было бы назвать идеологической функцией повествователя1; известно, насколько, скажем, Бальзак развил эту форму объяснительно-оправдательного дискурса, служившую ему, как и многим, средством реалистической мотивировки.

Это распределение функций по пяти категориям не следует, разумеется, принимать в духе их абсолютной взаимонепроницаемости: никакая из этих категорий не носит абсолютно чистого характера и не отделена полностью от других, никакая, кроме первой, не является обязательной, и в то же время ни одной нельзя избежать, как бы ни стараться. Можно лишь говорить об акцентировании и относительной значимости той или иной функции: каждый знает, что Бальзак “вмешивается” в свое повествование чаще, чем Флобер, что Филдинг обращается к читателю чаще, чем г-жа де Лафайет, что режиссерские “указания” более откровенны у Фенимора Купера2 или Томаса Манна3, чем у Хемингуэя, и т.д., но из этого мы не будем пытаться построить какую-либо громоздкую типологию.

Мы не станем также возвращаться к уже рассмотренным в других местах различным проявлениям экстранарративных функций прустовского повествователя: обращениям к читателю, организации повествования посредством анонсов и напоминаний, указаниям источника, свидетельствам памяти. Нам здесь остается лишь выделить квази-монополию положения повествователя на то, что мы назвали идеологической функцией, и при этом намеренный (не вынужденный) характер этой монополии. В самом
____________________
1 Которая не обязательно совпадает с функцией автора: суждения де Грие, вообще говоря, не разделяются аббатом Прево, а суждения вымышленного повествователя-автора “Люсьена Левена” или “Пармской обители” нисколько не разделяются Анри Бейлем.
2 “Чтобы не утомлять читателя, мы не станем затягивать нашу повесть и попросим его вообразить, что протекла неделя между сценой, заключившей последнюю главу, и теми событиями, о которых поведаем в этой”; “Приостановим течение нашего рассказа и обратимся к событиям, приведшим в своем развитии к неожиданной схватке, описанной в предыдущей главе. Перерыв будет настолько краток, насколько это совместимо с нашим желанием удовлетворить тех читателей...” (“Прерия”, гл. VIII, XV). [Дж. Ф. Купер. Собр. соч. в 7 тт., т. 4, М., 1982, с. 88, 167.]
3 “Поскольку предыдущий отрывок очень расплылся, мне кажется правильным приступить к новому...”; “И этот только что законченный отрывок, на мой вкус, слишком расплылся...”; “Я не оглядываюсь назад и не хочу считать, сколько листов бумаги отделяют предыдущую римскую цифру от той, которую я только что поставил” (“Доктор Фаустус”, гл. IV, V, IX). [Т. Манн, Собр. соч. в 10 тт., т. 5, М„ 1960, с. 31, 43,93.]

265


деле, из всех экстранарративных функций только эта функция не обязательно принадлежит повествователю. Известно, сколько великих романистов-идеологов, в том числе Достоевский, Толстой, Томас Манн, Брох, Мальро, стремились передать задачу комментирования и дидактического рассуждения определенным персонажам — настолько, что некоторые сцены “Бесов”, “Волшебной горы” или “Надежды” превращались в настоящие теоретические коллоквиумы. Ничего подобного нет у Пруста, который не располагает никаким выразителем своих идей, кроме голоса Марселя. Сван, Сен-Лу, Шарлю, несмотря на свой ум, являются лишь объектами наблюдения, отнюдь не проводниками истины, даже не являются настоящими собеседниками (впрочем, известно, что думает Марсель по поводу интеллектуальных достоинств беседы и дружбы): их заблуждения, их смешные стороны, их неудачи и их падения более поучительны, чем их мнения. Даже такие творческие натуры, как Бергот, Вентейль или Эльстир, не выступают, так сказать, носителями авторитетного теоретического дискурса: Вентейль безгласен, Бергот сдержан или легкомыслен, а рассуждения об их творчестве принадлежат Марселю1; Эльстир начинает, что весьма символично, с богемного шутовства “г-на Биша”, а те речи, которые он ведет в Бальбеке, значат меньше, чем безмолвные уроки его полотен. Интеллектуальная беседа представляет собой жанр, явно противоречащий вкусу Пруста. Известно его презрение ко всему, что “мыслит”, как мыслит, по Прусту, в своих первых стихах Гюго, “вместо того, чтобы, подобно природе, только наводить на размышления”2. Все человечество, от Бергота до Франсуазы и от Шарлю до г-жи Сазера, предстает ему как “природа”, призванная вызывать мысли, но не выражать их. Своего рода крайний случай интеллектуального соллипсизма. В конечном счете. Марсель своего рода самоучка.

В результате никто, кроме иногда героя в указанных выше условиях, не может и не должен оспаривать у повествователя его исключительное право на идеологические комментарии; откуда и проистекает хорошо известное разрастание “аукториального” дискурса, если заимствовать из немецкой критики этот термин, который обозначает одновременно присутствие автора (реального или вымышленного) и верховный авторитет этого присутствия в его произведении. Количественная и качественная значимость этого психологического, исторического, эстетического, метафизического


________________
1 А не Свану, даже в том, что касается Сонаты: “Не то ли это блаженство, что явилось в короткой фразе сонаты Свану, который ошибался, уподобляя его утехам любви, и был не способен найти его в художественном творении...” (III, Р. 877).
2 II, р. 549. [Пруст, т. 3, с. 474.]

266


дискурса, сколько бы ни отрицал это Пруст', такова, что можно возложить на нее ответственность — и поставить ему это в заслугу — за самое серьезное потрясение, произведенное в этом произведении и, посредством этого произведения, в традиционном равновесии романной формы: если “Поиски утраченного времени” ощущаются всеми как “уже не совсем роман”, как такое произведение, которое, на своем уровне, закрывает историю жанра (жанров) и открывает, наряду с некоторыми другими, беспредельное и как бы неопределенное пространство современной литературы, они обязаны этим, очевидно,— опять-таки вопреки “намерениям автора” и благодаря столь же непреодолимому, сколь непроизвольному движению,—этому вторжению комментариев в историю, эссе в роман, дискурса в повествование.

Адресат

Подобный теоретический империализм повествователя, его уверенность в своей правоте могли бы склонить к мысли о том, что роль адресата здесь чисто пассивная, что он всего лишь принимает сообщение, не подлежащее обсуждению, всего лишь задним числом “потребляет” произведение, законченное далеко от него и без него. Ничто не может в большей степени противоречить убеждениям Пруста, его собственному опыту читателя и наиболее настоятельным требованиям его творчества.

Прежде чем обратиться к этому последнему измерению прустовской нарративной инстанции, следует сказать несколько общих слов об этом персонаже, которого мы назвали адресатом и функция которого в повествовании представляется столь изменчивой. Подобно повествователю, адресат есть один из элементов нарративной ситуации, и он с необходимостью располагается на том же диегетическом уровне; это значит, что, вообще говоря, он не более совпадает с читателем (даже потенциальным), нежели повествователь с автором.

Интрадиегетическому повествователю соответствует интра-диегетический адресат, и рассказы де Грие или Биксиу обращены не к читателю “Манон Леско” или “Банкирского дома Нусингена”, но только к одному маркизу де Ренонкуру, только к Фино, Кутюру и Блонде, которые только и обозначены сигналами “второго лица”, кое-где присутствующими в тексте, наподобие того, как сигналы “второго лица”, встречаемые в эпистолярном романе, обозначают только адресата письма. Мы же, читатели, так же не можем


_____________
1 “Отсюда этот непристойный для писателя соблазн писать интеллектуальные произведения. Ужасная неделикатность. Произведение с теориями подобно вещи, с которых забыли снять ценник” (III, р. 882). Да разве не знает читатель “Поисков”, что в них почем?

267


отождествлять себя с этими вымышленными адресатами, как интрадиегетические повествователи не могут обращаться к нам или даже вообще предполагать наше существование1. Поэтому мы не можем ни перебить Биксиу, ни написать г-же де Турвель.

Экстрадиегетический повествователь, наоборот, может иметь в виду только экстрадиегетического адресата, который в данном случае совпадает с потенциальным читателем и с которым каждый реальный читатель может себя отождествлять. Этот потенциальный читатель в принципе носит неопределенный характер, хотя у Бальзака и случается, что он обращается в особенности то к провинциальному читателю, то к парижскому, а Стерн иногда называет читателя “мадам” или “господин Критик”. Экстрадиегетический повествователь может также делать вид, как Мерсо, что он не обращается ни к кому, но эта достаточно распространенная в современном романе позиция не может, конечно, отменить того факта, что повествование, как и вообще любой дискурс, непременно кому-то адресовано и всегда содержит неявную апелляцию к адресату. И если существование интрадиегетического адресата имеет следствием то, что мы оказываемся на некоторой дистанции от повествователя, отделенные от него этим вставным адресатом, подобно тому как Фино, Кутюр и Блонде вставлены между Биксиу и нескромным слушателем за перегородкой, для которого данное повествование не предназначалось (однако, говорит Биксиу, рядом “всегда кто-то есть”2), то чем более прозрачна эта рецептивная инстанция нарративной ситуации, чем более безмолвно ее присутствие в повествовании, тем более легко — или, лучше сказать, более неотвратимо — становится, очевидно, каждому реальному читателю отождествить или подменить себя этой потенциальной инстанцией.

Именно таковы те связи, которые — не считая редких и совершенно ненужных обращений к публике, о которых уже говорилось,— поддерживаются между “Поисками” и их читателями. Каждый читатель знает, что он является потенциальным тревожно ожидаемым адресатом этого идущего кругами повествования, которому, вероятно, больше, чем кому-либо другому, для существования в своей собственной истине необходимо избежать замыкания в “окончательном сообщении” и нарративной завершенности, чтобы бесконечно возобновлять круговое движение, которое
__________
1 Отдельный случай составляет метадиегетическое литературное произведение типа “Безрассудно-любопытного” или “Жана Сантея”, которое, вообще говоря, может предусматривать читателя, однако этот читатель в принципе сам вымышлен.
2 [Бальзак, т. 12, с. 372.]

268


постоянно отсылает его от произведения к призванию, о котором оно “рассказывает”, и от призвания к произведению, которое оно порождает, и так далее без передышки.

Как показывают сами выражения Пруста в знаменитом письме Ривьеру1, “догматизм” и “конструкция” прустовского произведения не исключают постоянного обращения к читателю, обязанному “догадываться” о них, пока они не выразились сами, а также — после того как они раскрыты истолковывать их и возвращать в лоно того движения, которое одновременно их порождает и уносит. Пруст не мог исключить себя из правила, изложенного им в “Обретенном времени”, которое дает читателю право переводить на свой язык мир произведения, дабы “затем придать прочитанному всю его обобщенность”; какую бы кажущуюся неточность он при этом ни допускал, “читателю нужно читать определенным образом для того, чтобы читать хорошо; автор не должен на это обижаться, а, наоборот, предоставлять читателю полную свободу”, ибо произведение есть в конечном счете, согласно самому Прусту, не что иное, как оптический инструмент, предлагаемый автором читателю, чтобы помочь ему читать в себе самом. “Писатель лишь по привычке, взятой из неискреннего языка предисловий и посвящений, говорит “мой читатель”. В действительности каждый читатель, когда он читает, читает сам себя”2.

Такова головокружительная позиция прустовского адресата: его приглашают не “бросить эту книгу”, как Натанаэль3, а переписать ее, с абсолютной неверностью и чудесной адекватностью оригиналу, как Пьер Менар сочинял слово в слово “Дон Кихота”. Каждый понимает, о чем толкует эта притча, которая переходит от Пруста к Борхесу и от Борхеса к Прусту и которая хорошо иллюстрируется смежными гостиными в “Банкирском доме Нусингена”: подлинный автор повествования не только тот, кто его рассказывает, но также, иногда даже в большей степени, и тот, кто его слушает. И не обязательно тот, к кому обращаются: рядам всегда кто-то есть.




Genette figures editions du seuil женетт
Содержание фигуры iii
А2 [в1] с2 [d1 (е2) fl (g2) hi] 12
A4-b3-c5-d6-e3-f6-g3-h 1 -i7-j3-k8-m9-n6-04
A4[b3][c5-d6(e3)f6(g3)(h1)(i7)n6]04
А5 [в2] с5 [d5' (е2')] f5 [g1] н5 [14] [j3...
Дальность, протяженность
На пути к ахронии
Сингулятив / итератив
Детерминация, спецификация, распространение
Спецификация.
Распространение
Внутренняя и внешняя диахрония
Чередование, переходы
Игра со временем
Модальность повествования?
Повествование о событиях
Повествование о словах
Наблюдаемые извне события
Полимодальность
Нарративная инстанция
Время наррации
Нарративные уровни
Метадиегетическое повествование
От “жана сантея” к “поискам”, или триумф псевдодиегетического
Герой / повествователь
Введение в архитекст


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   69


База данных защищена авторским правом ©muzzka.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница