Genette figures Editions du Seuil женетт



страница47/69
Дата18.07.2018
Размер6.82 Mb.
ТипСтатья
1   ...   43   44   45   46   47   48   49   50   ...   69
К.

Гомо-диегетическое

Жиль Блас
Марсель

Улисс

 

Речь здесь идет об абсолютной инверсии, поскольку происходит переход от ситуации, характеризуемой полным разъединением инстанций (первичный, Экстрадиегетический автор-повествователь: “я” — вторичный повествователь, Интрадиегетический романист: “К.” — метадиегетический герой: “Жан”) к противоположной ситуации, характеризуемой объединением трех инстанций в одном “лице”: герое-повествователе-авторе Марселе. Наиболее явный смысл этого переворота состоит в запоздалом и при этом сознательном принятии формы прямой автобиографии, что следует прямо связать с тем, казалось бы, противоречащим фактом, что нарративное содержание “Поисков” автобиографично в меньшей степени, чем содержание “Сантея”1: словно бы Пруст должен был сначала преодолеть свою привязанность к себе, отдалиться, от себя, чтобы заслужить право говорить “я” или, точнее, право предоставить говорить “я” своему герою, который не совпадает полностью ни с ним самим, ни с кем-либо другим. Завоевание “я”, следовательно, не есть возвращение к себе и присутствие в себе, успокоение в уюте “субъективности”2, но, возможно, нечто прямо противоположное: трудный опыт отношения к


_______________
1 См.: Tadie, p. 20 — 23.
2 Пресловутый прустовский “субъективизм” — отнюдь не доверие к субъективности. И сам Пруст не упускал случая выразить свое недовольство в связи со слишком легковесными заключениями, которые выводились из его нарративного выбора: “Поскольку я имел несчастье начать свою книгу с я и уже не могу это изменить, я “субъективен” in aeternum. Начни я вместо этого “Роже Моклер сидел в беседке”, я бы считался “объективным”” (письмо Ж. Буланже, 30-XI-1921, Corr. Gen. Ill, 278).

258


самому себе, переживаемого как (незначительная) отстраненность и сдвиг; это отношение прекрасно символизируется более чем скромной и как бы случайной полуомонимией героя-повествователя и автора, подписавшего свое произведение1.

Однако это объяснение, как мы видим, учитывает лишь переход от гетеродиегетического к автодиегетическому и оставляет несколько в стороне устранение метадиегетического уровня. Резкое сжатие нарративных инстанций может быть уже отмечено на тех страницах “Жана Сантея”, где “он” героя заменяется словно бы по недосмотру на “я” повествователя (но какого?): следствие нетерпения, конечно, но все же это не столько нетерпение “самовыражения” или “самоизложения”, стремление сбросить маску художественного вымысла, сколько раздражение перед препятствиями или придирками, мешающими — вследствие разъединения нарративных инстанций — вести дискурс, который уже в “Сантее” не является исключительно нарративным. Ничто, конечно, не является более тягостным для повествователя, столь желающего сопровождать свою “историю” тем постоянным комментарием, который собственно и составляет ее глубинную мотивировку, нежели необходимость без конца менять “голос”, рассказывать переживания героя “от третьего лица” и только потом комментировать их от своего собственного имени, то и дело неуместно вторгаясь в ход повествования; вот отсюда и искушение перескочить через препятствие и взять на себя, в конечном счете приписать самому себе эти переживания — как в том отрывке, где повествователь, рассказав об “обретенных впечатлениях” Жана, когда вид Женевского озера напоминает ему море в Бег Мейле, отдается собственным воспоминаниям и заканчивает решением писать только тогда, “когда прошлое внезапно воскресает в аромате, в картине, которая при этом рассыпается на осколки и над которой трепещет крыльями воображение, и когда эта радость вселяет в меня вдохновение”2. Ясно, что здесь речь идет не о недосмотре: здесь выявляется неудачность всего принятого в “Сантее” нарративного решения, и оно уступает место более глубинным требованиям и инстанциям дискурса. Такого рода “случайности” предопреде-


___________
1 Об этом спорном вопросе см.: М. Suzuki, “Le “je” proustien”, BSAMP, 9 (1959), H. Waters, “The Narrator, not Marcel”, French Review, fevr. 1960 и Muller, p. 12, 164— 165. Известно, что оба упоминания собственного имени “Марсель” встречаются достаточно далеко от начала (III, 75 и 157) и что первое из них требует некоторых оговорок. Однако мне представляется, что этого недостаточно, чтобы исключить его из рассмотрения. Следует ли оспаривать все то, что сказано только один раз? С другой стороны, назвать героя Марселем — еще не значит непременно отождествить его с Прустом; и все же это частичное и слабое совпадение в высшей степени символично.
2 Pleiade.p. 401.

259


ляют одновременно неудачу “Сантея” или, скорее, будущий отказ от него, и его последующее возобновление в собственном голосе повествователя “Поисков”, в залоге прямой автодиегетической наррации.

Однако, как мы уже видели в главе о модальности, это новое решение само не обходится без затруднений, поскольку теперь требуется включить в повествование, имеющее автобиографическую форму, целую социальную хронику, которая нередко выходит за пределы непосредственных знаний героя, а иногда даже, как в случае “Любви Свана”, с трудом входит в область знаний повествователя. Действительно, как убедительно показал Б. Г. Роджерс1, прустовскому роману лишь с трудом удается примирить два противоречивых принципа: принцип теоретически вездесущего дискурса, которому не удовлетворяет “объективная” классическая наррация и который требует, чтобы опыт героя соединялся с прошлым повествователя, дабы тот мог комментировать этот опыт без видимого вторжения в повествование (откуда проистекает принятие в конечном счете прямой автодиегетической наррации, где могут смешиваться и объединяться голоса героя, повествователя и автора, обращающего к публике свои знания и доводы),— и принцип обширнейшего нарративного содержания, которое выходит далеко за пределы внутреннего опыта героя и требует иногда почти “всеведущего” повествователя: отсюда проистекают случаи смешения и множественности фокализации, с которыми мы уже встречались.

Нарративное решение “Жана Сантея” оказалось, видимо, неосуществимым, и отказ от него ретроспективно представляется нам как вполне “оправданный”; нарративное решение “Поисков” как будто лучше подходит к нуждам прустовского дискурса, однако и оно во многом не обладает совершенной последовательностью. Фактически замыслу Пруста не могло в полной мере отвечать ни то, ни другое решение: ни слишком дистантная “объективность” гетеродиегетического повествования, которая держит дискурс повествователя в стороне от “действия” и, тем самым, от опыта героя, ни “субъективность” автодиегетического повествования, слишком личная и узкая для правдоподобного охвата нарративного содержания, выходящего далеко за пределы этого опыта. Речь здесь идет, уточним, о вымышленном опыте героя, который Пруст желал сделать, по известным причинам, более ограниченным, чем свой собственный опыт; в некотором смысле ничто в “Поисках” не превосходит опыта Пруста, но все то, что он счел должным приписать Свану, Сен-Лу, Берготу, Шарлю, мадемуазель Вентейль,
___________
1 В. G. Rodgers, Proust's narrative Techniques, p. 120 — 141.

260


Леграндену и многим другим, очевидным образом превосходит опыт Марселя; происходит намеренное рассеивание автобиографического “материала”, которое тем самым порождает определенные нарративные затруднения. Так — напомним здесь лишь два наиболее бросающихся в глаза паралепсиса,— можно почесть странным то, что Марселю известны последние мысли Бергота, но все же не то, что к ним имеет доступ Пруст, поскольку он их “переживал” сам в Зале для игры в мяч в один из майских дней 1921 года; можно также удивляться тому, насколько точно читает Марсель смешанные чувства мадемуазель Вентейль в Монжувене, но, думаю, в гораздо меньшей степени тому, что Прусту удалось передать их ей. Все это — и многое другое — касается Пруста, и мы не будем доводить пренебрежение к “референту” до впечатления полного неведения о нем; но, как нам тоже известно, от всего этого он желал избавиться, избавив от этого своего героя. Ему требовался поэтому одновременно “всеведущий” повествователь, способный возвыситься над нравственным опытом, отныне уже объективированным, и автодиегетический повествователь, способный взять лично на себя, удостоверить и осветить своим собственным комментарием тот духовный опыт, который придает окончательный смысл всему остальному и который остается в исключительном ведении героя. Отсюда и возникает эта парадоксальная и возмутительная для иных ситуация с наррацией “от первого лица”, носящей при этом подчас всеведущий характер. Здесь опять-таки, не желая, возможно, даже не осознавая этого (по причинам, вытекающим из глубинной и глубоко противоречивой природы прустовского повествования), “Поиски” посягают на наиболее прочные условности романной наррации, взламывая не только ее традиционные “формы”, но и — потрясение более скрытое, а тем самым более решительное — саму логику ее дискурса.



Genette figures editions du seuil женетт
Содержание фигуры iii
А2 [в1] с2 [d1 (е2) fl (g2) hi] 12
A4-b3-c5-d6-e3-f6-g3-h 1 -i7-j3-k8-m9-n6-04
A4[b3][c5-d6(e3)f6(g3)(h1)(i7)n6]04
А5 [в2] с5 [d5' (е2')] f5 [g1] н5 [14] [j3...
Дальность, протяженность
На пути к ахронии
Сингулятив / итератив
Детерминация, спецификация, распространение
Спецификация.
Распространение
Внутренняя и внешняя диахрония
Чередование, переходы
Игра со временем
Модальность повествования?
Повествование о событиях
Повествование о словах
Наблюдаемые извне события
Полимодальность
Нарративная инстанция
Время наррации
Нарративные уровни
Метадиегетическое повествование
От “жана сантея” к “поискам”, или триумф псевдодиегетического
Герой / повествователь
Функции повествователя
Введение в архитекст


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   43   44   45   46   47   48   49   50   ...   69


База данных защищена авторским правом ©muzzka.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница